?

Log in

No account? Create an account
роза красная морда большая

systemity


САМООРГАНИЗУЮЩИЕСЯ СИСТЕМЫ


Магия самоуверенности и нахальства. Ч. II
роза красная морда большая
systemity
В новокуйбышевском институте с Антоновским мы были в полуприятельских отношениях. Изредка встречались в коридорах института и иногда обсуждали внутриинститутские темы. То, что он состоял в докторах химических наук, а я состоял только лишь в звании начальника, ни малейшего влияния на наши отношения с Антоновским не оказывало. В Институте я был намного более авторитетнее его, обладал намного большим влиянием. Да и лаборатория моя по числу помещений и сотрудников была вдвое больше, чем у него. Но тут всё смешалось. Антоновский примерил мой авторитет к ставшему почти своим отделу, заместителем заведующего которого он был назначен, и понял, что может оперировать моим авторитетом, как своим. Всем заведующим группам и "кабинетам" отдела биоорганической химии Антоновский в популярной форме объяснил, что они - "лохи и лапти" в науке, "но вот скоро приедет Андреев и всем покажет, как нужно работать." Об этом я впоследствии узнал от разных людей, а в то время я ничего не понимал. Ведь Антоновский сразу восстановил против меня всех научных работников отдела биоорганической химии.

В начале 68-го я переехал в Пущино, со мной коротко поговорил Г.К. Скрябин, который мне сразу же очень понравился своим взглядом профессионального психолога. Моя симпатия к Срябину оставалсь на высоком уровне даже тогда, когда он пытался меня скрутить и удавить. Эта симпатия к Георгию Константиновичу сохранилась у меня вплоть до последних дней, пребывания в ИБФМ, когда он пытался сломать меня, заставить заниматься воеными делами, от участия в которых я категорически отказался из-за их бессмысленности и тупости, но ничего у него не получилось. Он вынужден был вопреки высказанным им угрозам угрозам закатать меня в асфальт сделать меня заведующим лабораторией, а я в ответ на предоставленную им мне пятилетнюю гарантию спокойной и вольготной жизни подал заявление об увольнении, поскольку не мог простить ему всего проявленного ****ства по отношению ко мне. Когда я в последний раз в коридоре института увидел Скрябина, больного в последней стадии рака лёгких, сердце моё сжалось. Я понял, что очень любил этого человека. Он бросил в мою сторону пронзительный короткий взгляд, и мне пришла в голову мысль, что мы с ним были странно взаимны в наших отношениях, о которых я расскажу ниже. Несмотря на окромную дистанцию в социальной значимости.

После некоторого срока, связанного со вживанием в образ, с организацией приборного оформления и т.п., меня попросил зайти к нему в кабинет Антоновский. Он мне сказал следующее: "Леонид Владимирович, хотя у Вас вдвое больше научных публикаций, чем у меня, но теперь я - Ваш начальник и Вам придётся теперь работать так, как я Вам буду указывать! Я буду требовать неукоснительного мне подчинения!". На это я ему ответил: "Когда Вы агитировали меня переехать в Пущино, то не удостоили меня счастья сообщить мне ту х@@ню, которую Вы мне только что сообщили. В связи этим я считаю себя человеком неограниченным в использовании всего арсенала возможностей, которыми по моему мнению обладаю. Поддавшись на Ваши уговоры, я потерял должность начальника лаборатории с приличной зарплатой, приобрёл должность младшего научного сотрудника с неприличной зарплатой и только что от Вас узнал, что к этой неприличной зарплате я в качестве добавки приобрёл обязанность быть слугой не совсем умного на мой взгляд человека. С этого момента у нас с Вами запущена дилемма: в течение 2-х-3-х ближайших месяцев кто-то из нас двоих обязан уволится. Я не сомневаюсь в том, что уволиться придётся Вам!".

Надо было видеть в тот момент лицо Антоновского. У него были довольно косые глаза. Они ещё более скосились, когда он уставился взглядом в моё лицо. Я видел, что он пытается покровительственно улыбнуться, чтобы как-то смягчить ситуацию, в которую он попал по своей иниаците, но это у него ничего не получалось. Он прекрасно знал, что моё простецкое, как у покойного Крамарова, ничего не значащее выражение лица ничего не значит. Он неплохо был наслышан о моей доброй способности отвечать на недоброе, о том, что я мягкий только для мягких. Я ясно чувствовал, как в этот момент шуршали его шарики и шевелились его извилины. Он явно пытался представить себе сценарий того, как я, м.н.с без научной степени смогу добиться увольнения доктора химических наук, заместителя заведующего огромного отдела. По его лицу скользили волны переменной амплитуды. Он не понимал, как он должен в это момент отреагировать на мои слова. В этот момент уже не я, а он был похож на покойного Крамарова. Я тихо прикрыл дверь кабинета Антоновского, очень обворожительно ему на прощанье улыбнулся, отчего он ещё больше окосел, и больше никогда с ним не общался.

Через три месяца Антоновский уволился. Уволилась и его жена Бузланова, занимавшая к тому времени должность заведующей лабораторией. Оба они уехали из Пущино. Абсолютно никаких подлостей по отношению к Антоновскому я не совершал, да и не мог бы даже, если бы этого хотел. Я применил очень простой приём, оценив слабость Антоновского. Он не способен был запретить мне заводить дружбу и общаться с людьми, демонстрировать им мою способность и желание идти им навстречу в вопросах, которые их волновали. Я был квалифицированным химиком-органиком и специалистом в области аналитической химии. В университете я получил специальность физико-химика и специалиста по химии нефти. Я показательно плевал на Антоновского в моих обширных контактах. А что-то мне приказывать, как-то влиять на мои контакты с сотрудниками института у Антоновского моральных не хватало сил. И это все видели, и это всё было очень выразительно. Я резко повысил свою активность в освоении понимания потребностей работников института, неделанно излучал ум, активность, уверенность и эрудицию, очень быстро стал превращаться в биохимика и микробиолога. Ко мне стали многие обращаться за консультациями, а Антоновский прогрессивно косел, наблюдая за тем, что не наблюдается ни малейшей потребности в его руководящем участии в этих моих многочисленных общениях с сотрудниками института.

Ничего кроме этого я не делал. Не имея непосредственных дел с Антоновским, я просто сломал ему авторитет, сделал его должность очевидно ненужной. Честно говоря, механизм того, как я довёл Антоновских до бегства из тёплого гнёздышка, я до сих пор понимаю лишь в общих чертах. С заведующим отделом биоорганической химии академиком М.Н. Колосовым я изредка встречался в коридоре института в его редкие наезды в Пущино. Мы всегда улыбались, проходя друг мимо друга. Но однажды Колосов вдруг неожиданно остановился около меня, энергично пожал мне руку и сказал: "Я Вам, Леонид Владимирович, очень благодарен за то, что за все годы Вы меня ни о чём не просили и ни на кого не жаловались!". Я невероятно удивился такому повороту событий. Получилось так, что вся эта история с Антоновским оказалась триггером последующих событий, о которых я вознамерился написать.

Дело в том, моя повышенная активность не прошла мимо Скрябина. Я сделал несколько работ с сотрудниками его отдела и мы с ним обказались соавторами нескольких публикаций в приличных журналах. Он несколько раз меня спросил: "Лёня, это - хорошая статья?". По моему мнению Г.К. Скрябин на 80% был блестящим гуманитарного качества кагэбэшником и на 20% учёным. У Скрябина была очень чёткая система получения информации о том, что делалось внутри института. Ему докладывали о делах в институте два сотрудника его отдела и несколько технических служащих. Один из них занимался ремонтом вакуумных насосов. Он присаживался около вытяжного шкафа, производил с насосами совершенно бессмысленные действия и записывал в своём уме наиболее интересные фрагменты из разговоров сотрудников. Его я сразу вычислил. Его сын работал в моей лаборатории лаборантом, и я имел прекрасную возможность передавать директору института ту информацию, которую считал нужной. Разумеется, конфликт мой с Антоновским не прошёл мимо его внимания. Но мной он сильно заинтересовался после некоторых событий. К тому времени появлось несколько влиятельных институтских фигур , которые хотели бы меня "усыновить". Более того, их интересовало не только то, чтобы я на них работал, но и то, чтобы я не работал на других. Меня стали приглашать в походы за грибами, на различные междусобойчики, на званные обеды.

До переезда в Пущино я биологией не интересовался и был в этой области очень тёмным. Исключением составляло то, что в 6-8 лет я покупал на бабушкины деньги, в которых она мне никогда не отказывала, различные химикалии в расположенном в трёх кварталах от нашего дома магазине химреактивов. Меня там знали и продавали мне всё, что я просил. Потрясающее было время. Я например, пытался приготовить нитроглицерин, чтобы посмотреть, как он взрывается. Так вот, с помощью купленных реактивов я проводил эксперименты с бабушкиными растениями: парагусом, аспарагусом, финиковыми пальмами и другими. Особенно мне почему-то нравилось изучать действия кобальта на растения. Из солей кобальта я готовил симпатические чернила и т.п. Словом, биохимию и физиологию микроорганизмов я стал изучать с нуля.


Я в своей жизни работал в дюжине областей науки. Осваивать новое знание для меня не было связано с большими затруднениями. Я довольно быстро стал неплохо ориентироваться в биохимии и физиологии микроорганизмов и через довольно небольшое время я почувствовал себя очень умным. Я увидел, что биологи больше химики, чем сами химики, что сочетание "биофизика" довольно глупое сочетание, что поведение химиков в биологии в точности соответствует фразе из записной книжки И. Ильфа: "Он не знал нюансов языка и говорил сразу: "О, я хотел бы видеть вас голой!". Почему-то ни до кого не доходила элементарная истина о том, чем биология кардинально отличается от химии и физики (https://www.proza.ru/2019/04/17/1759). Я не могу здесь детализировать сказанное, поскольку размажется цель, ради которой я написал эту автобиографическую повесть. Но для для читателя, не имеющего специальных знаний в области биохимии и биологии я приведу два очень характерных примера.

В 60-70 годах ещё не началось активное развитие молекулярной биологии, которая очень быстро захватила интерес военых и заняла существенную, если не определяющую долю исследовательских программ ИБФМ. Только в 1970-ом году Френсисом Криком была окончательно сформулирована центральная догма молекулярной биологии, гласящая, что переход генетической информации последовательно от ДНК к РНК и затем от РНК к белку является универсальным для всех без исключения клеточных организмов и лежит в основе биосинтеза макромолекул.
Но в это время началось очень активное развитие инструментальных методов анализа. Инструментальные варианты хроматографии и масс-спектрометрии, разработанные в США и Европе, открыли информационные шлюзы информации и буквально затопили научных работников в области биологических наук огромным количеством новых данных, к осознанию и использованию которых они не были подготовлены. Есть такое выражение: "Ударить мешком из-за угла". Это был именно такой вариант.

В частности, стало известно, напрмер, что в мембранах различных бактерий существует порядка тысячи так называемых молекулярных видов липидов, в которых жирнокислотные радикалы с различным числом углеродных атомов, с различным строением цепи, с различных расположением в молекуле глицерина зависят от вида микроорганизмв, в основном бактерий, и от физиологического состояния этих микроорганизмов. В то время о физиолого-биохимической роли аминокислот было известно: из них образуются структурные и каталитические белки. Было известно, что нуклеотиды участвуют в образовании нуклеиновых кислот - ДНК и РНК. Но о физиолого-биохимической роли липидов практически ничего не было известно в те далёкие времена, ничего практически не известно и по сей день, несмотря на космическое многообразие полученных конкретных данных. Естественно меня, как аналитика, эта тема сильно заинтересовала. Я разработал очень простой метод, позволяющий через десять минут (вместо традиционных 2-4 часов) получать детальную информацию о жирнокислотном составе микроорганизмов.

И вдруг мне попадается на глаза статья каких-то очень солидных биофизиков, которым пришла в голову совершенно дебильная идея о том, что липидный состав клеток зависит от их тепературы плавления. Эта совершенно дебильная идея сразу же пришлась по душе большому числу "выдающихся" биофизиков в чине профессоров и даже академиков. Пошёл поток публикаций, который, правда, через некоторое время остановился, но на меня сам факт массового участия в изучении этой дебильной идеи произвёл поразительное впечатление. Идиотизм был настолько выраженным, настолько однозначным, что произвёл на меня мировоззренческого уровня влияние. Дело в том, что для того, чтобы изменять температуру плавления липидов (а в работах часто фигурировал термин "температура  плавления мембран", что было совсем уж невыносимо) достаточно иметь смеси из двух липидов, а их там десятки и сотни. Физического качества термин "плавление" полностью расплавил мозги этих "учёных", изучающих биологию с позиций физики, что для меня было совершенно невыносимо слышать.

Я полностью лишен манеры кокетничать, поскольку в этом совершенно не нуждаюсь, и могу сказать, что никогда не считал себя очень умным. Я обычно работал по 48 часов подряд, поскольку был и остаюсь упорным в достижении того, что мне нравится. Считая себя человеком среднего ума, я не мог не быть шокированным, наблюдая за тем, что наука наводнена важными, высокодипломированными идиотами. Это всё сыграло большую роль в том, что моя самоуверенность быстро росла, как на дрожжах. Система моего мировоззрения матерела не на основе моих исследований или моего знакомства с мировой литературой, а на основе моих постоянных встреч с высоконаучными идиотами. Только им я благодарен росту моей уверенности в том, что я способен решить любую задачу, за исследование которой возьмусь. Мои научные потенции формировались в основном только благодаря наблюдениям за идиотами и контакту с идиотами.

(Продолжение следует)




Магия самоуверенности и нахальства. Ч. III
роза красная морда большая
systemity
Второй пример, а их было немало, поразил меня особенно сильно. В начале 70-х начали активно разрабатываться компьютерные программы. В Англии была разработана компьютерная программа для применения в т.н. "нумерической таксономии". Существенной частью биологических наук является изучение родства живых организмов. Для этих исследований существует масса резонов от наведения порядка в системе описанных представителей тех или иных биологических групп (например, в соответствии с современными оценками, на Земле существует от 100 до 250 тысяч, а по некоторым оценкам до 1,5 миллионов видов грибов, общее число видов бактерий, по разным оценкам, составляет от десяти миллионов до миллиарда, но даже эти оценки могут быть на порядки меньше настоящего количества видов) до поиска полезных аналогов продуцентов. У меня есть патенты на применение штаммов продуцентов, которые были найдены мною по аналогии с известными видами.

Существует неразбериха в использовании терминов "биологическая систематика", "таксономия", "классификация". Биологическая систематика - научная дисциплина, в задачи которой входит разработка принципов классификации всех существующих и вымерших организмов и практическое приложение этих принципов к построению системы органического мира. Под классификацией принято понимать описание и размещение отдельных организмов в системе организмов. Термины "таксономия" и "систематика" нередко используют как синонимы, но в строгом смысле таксономия является лишь частью систематики. Обычно в биологии систематику трактуют как раздел знаний о разнообразии организмов и взаимоотношениях между ними, а таксономию как раздел науки, изучающий принципы, методы и правила классификации. Таксономия организмов строится на принципах иерархии от вида к домену через род, семейство, порядок, класс, тип и царство.

Так вот совершенно идиотская идея нумерической таксономии, вызвавшая массовое помутнение рассудка и появление большого числа публикаций в престижных академических журналах, в моих глазах представляла собой тяжелое интеллектуальное недомогание работников биологической науки. Согласно принципу нумерической таксономии нужно было устанавливать сходство между организмами путём суммарного сравнения любых доступных характеристик. Число таких характеристик доходило до нескольких сотен и даже до тысячи. Чтобы это было понятно непосвященному читателю, предлагаю ему представить, что построена иерархическая система внутри вида Homo sapiens на основе доступных характеристик: формы носа, размера обуви, формы и числа пуговиц на одежде, частоты отрыжек и закономерностей метиоризма, цвете глаз, наличии и отсутствия бороды, объёма выделяемой за день мочи и т.д. и т.п. После компьютерной обработки всех этих характеристик в соответствии с замыслом нумерических таксономистов должна была бы получится информация, позволяющая систематизировать людей по этнопсихическому, гендерному, социальному, профессиональному, географическому, ментальному и т.п. признакам. То есть "учёные" спутали хрен с пальцем, неуклюжий метод идентификации с биологической систематикой.

Когда я ознакомился с первыми публикациями по нумерической такосномии мне стало в какой-то степени тошно и страшно. Я понял, что куда-то не туда попал, почувствовал себя инопланетянином, не уверенным в том, что я правильно понимаю язык землян. Чтобы удостоверится в том, что я правильно волнуюсь, я поделился своими мыслями с будущим членом-корреспондентом АН СССР, заведующий отделом "Всероссийская коллекция микроорганизмов (ВКМ)" Л. Калакуцким, который не нашёл ничего необычного в "одном из современных подходов к систематике микроорганизмов". И тут я понял, что я - действительно родившийся на Земле инопланетянин. Земляне мне очень помогали в дальнейшем чувствовать себя инопланетянином. Всё, что я придумывал и разрабатывал, восхищало в основном меня и некоторых людей, число которых можно сосчитать по пальцам. Нумерическая таксономия вскоре угасла, поскольку не могла не угаснуть, будучи чистой воды бредом, но благодаря этой глупости рода человеческого я стал очень серьёзно заниматься систематикой.

Я понял, что единственным рациональным подходом к изучению естественного родства живых организмов является установление их сходства по каждому из биологических свойств в отдельности с последующим сопоставлением этих сходств. С помощью разработанного мною экспрессного метода анализа жирнокислотного состава целых клеток микроорганизмов я изучил 34 тысяч штаммов бактерий, включая большинство патогенных. Такое количество штаммов микроорганизмов никто в мире не исследовал не только в те далёкие времена, но и в наше время. Я получил в Кремле орден "Знак Почёта" за мои исследования в области систематики и экспрессной диагностики бактерий, но вовсе не потому, что кто-то что-то понял в моих методах и подходах, хотя я горел желанием детально рассказывать об этом любому прохожему. Просто академику Г.К. Скрябину нужно было получить звание Героя социалистического труда, а мои исследования составляли часть работ, которыми он якобы руководил.

За редким исключением мои достижения нужны были только мне самому. Мои соавторы по вопросам идентификации и систематики бактерий даже не пытались понять те принципы, которые были положены в основу успешных решений, несмотря на моё настойчивое желание рассказать всю правду о теоретических основах моих подходов, ничего не скрывая. Было для меня дико наблюдать, что разработанные мною методы, позволявшие до вида идентифицировать бактерии за 15 минут вместо недель и месяцев, ни у кого не вызывают желания широкого внедрения этих методв в научную практику. Как-то я собрался уезжать в командировку, выключил приборы, но тут появился замдиректора института, уважаемый мною будущий академик М.В. Иванов и потребовал срочно идентифицировать лиофилизованную бактерию в микропробирке. Как я потом выяснил, это нужно было для московской таможни. Он не успел дойти до своего кабинета, как я ему позвонил и сказал, что это - метанотрофная бактерия Methylococcus capsulatus. Классическими методами для идентификации до вида этой лиофилизованной бактерии понадобились бы недели.


Единственным по-настоящему серьёзным моим партнёром по идентификации бактерий был будущий член-корреспондент АН и директор московского Института микробиологии В.Ф. Гальченко. Он занимался систематикой бактерий, растущих на метане, с использованием классических методов, а я параллельно изучал эти штаммы своими методами. Ни разу у нас не возникало разногласий в вопросах идентификации. Мы выпустили совместную монографию (Таксономия и идентификация облигатных метанотрофных бактерий. В.Ф. Гальченко, Л.В. Андреев, Ю.А. Троценко. Академия наук СССР, Науч. центр биологических исследований, Ин-т биохимии и физиологии микроорганизмов, 1986, 95 pages), но и в этом случае при очень доверительных личных отношениях у Гальченко не возникало желания познакомиться с теоретическими основами непростой разработанной мной системой идентификации бактерий по их жирнокислотному составу.

Я разработал теорию, объясняющую равновесие между растворёнными в цитозоле ингредиентами биосинтеза жирных кислот и липидным составом мембран бактерий. Эти теоретические позиции были совершенно несложными для усвоения людьми с минимальными знаниями в области биохимии и физиологии бактерий, но никого из тех, кто получал какой-то бенефит от практической реализации этих моих теоретических концепций, не интересовало с ними ознакомиться. Однажды я понял в чём здесь дело. Сотрудница Калакуцкого д.б.н. Агре находилась в комнате, в которую я случайно забрёл по каким-то мелким делам. Разговорились. Она мне дала чашку Петри с выросшими на ней колониями и спросила, смогу ли я сказать к какому роду принадлежат эти бактерии. Через 15 минут я вернулся и сообщил ей, что это - бактерии рода Nocardia. Она была поражена. Это действительно были нокардии. И у неё вырвалось: "А что же мы будем делать, если Ваши методы будут повсеместно внедрены?!". Ведь для того, чтобы установить, что эти бактерии принадлежат в роду Nocardia конвенционными методами потребовалось бы, как минимум, в несколько сотен раз большее время.


Из этого инцидента я вынес понимание того, что если даже кем-то руководит любознательность, то это лишь вторичная составляющая их жизненных стимулов. Первичная - в том, чтобы защитить диссертацию, добиться карьерного роста, хорошей зарплаты, уважения коллег и т.п. Для людей не было никакого резона осваивать те области, в которых они плохо разбирались. Повторяю, практически все люди за очень редким исключением, с которыми я контактировал, отличались практичностью. Их не инересовало то, без чего можно было вполне обойтись на пути приобретения практически важных для них позиций. А я был бесшабашным дураком, который интересовался лишь сущностями, смысл которых этому дураку не был понятен. На самом же деле я вовсе не был оторванным от земли. Я получал большое количество централизованных премий АН СССР объёмом в несколько месячных зарплат за всякие мелкие изобретения и придумки, которые руководством института вовсе не казались мелкими. И эта моя любознательность firstly сильно отличала меня от моих коллег.

У меня много публикаций в различных областях знания, но если меня спросят, что я считаю наиболее значимым для себя, я без малейших раздумий укажу на запатентованный мною в США компьютерный алгоритм бифуркации любых систем с неограниченным числом характеристик, предполагающих абсолютное отсутствие промежуточных форм (L. Andreev. High-dimensional data clustering with the use of hybrid similarity matrices. U.S. Patent 7,003,509 (2006)). И самое интересное, что этот патент появился в результате того шока, который я испытал три с лишним десятка лет назад, прочитав первую статью о "нумерической такосономии". Я этот патент в итоге продал, но опубликованная мною статья о его применении в таксономии ни до чьих мозгов так и не дошла (https://arxiv.org/ftp/arxiv/papers/0803/0803.0034.pdf).


Я кажется впервые в мире работал в области нанотехнологии, разработав метод тонкоплёночной хроматографии. Смысл заключался в том, что нужно было найти уравнение, связывающее силы адгезии друг у другу частиц силикагеля и окиси алюминия размера, близкого к размеру наночастиц, с силами когезии этих частиц к поверхности микроскопных стёкол. Если адгезия была сильнее когезии, что на поверхности стекла образовывалась плёнка в виде регулярных волн, если наоборот, то получалась плёнка с разрывами. Разработанная мною технология тонкоплёночной хроматографии позволяла сократить время анализа сложных смесей до 1-2 минут вместо часов. Разработанная мною технология позволяла на один-два порядка поднять чувствительность анализа. Так, например, я опубликовал с сотредником Института биофизики результаты анализа каротиноидов в отдельных ганглиях виноградной улитки. Для анализа оказался достаточным материал, выделенный из одной улитки. Мне удалось обучить приготовлению тонких плёнок двух лаборанток. Одну - с высшим образованием, другую - без образования. Доктор химических наук из Ленинграда, работавший в области миниатюризации тонкослойной хроматографии, с которым мы были в отношениях, близких к дружественным, освоить технологию так и не смог и теорию тонкоплёночной хроматографии так и не понял.


(Продолжение следует)