САМООРГАНИЗУЮЩИЕСЯ СИСТЕМЫ (systemity) wrote,
САМООРГАНИЗУЮЩИЕСЯ СИСТЕМЫ
systemity

Но вся проблема состоит в том, что недостаточно объяснить человеку, что он идиот... II

Французская интифада. Долгая война Франции и ее арабов II


The French Intifada
Andrew Hussey


Начало


Интересно, почему в последнюю сотню с лишним лет миром в основном управляют слабоумные маньяки, как правило мало образованные и отличающиеся полным осутствием морали? Достаточно вспомнить сексуального маньяка Мао Цзедуна, который приказывал своему народу варить сталь в деревенских дворах и истреблять воробьёв, серийного убийцу Сталина, помешавшегося на кукурузе толстожопого Хрущёва, обвешанного килограммами орденов Брежнева и многих других, включая гомерического импотента Обаму, болтуна Олланда, обожаемого народом вора, уголовника и стукача Путина... Все эти проходимцы готовили и готовят населению своих стран ужасное будущее, а население в лучшем случае хлопает ушами вместо того, чтобы думать о спасении. Я пытался ответить на этот вопрос в своей статье "О двух великих социальных эволюциях и их последствиях" (http://systemity.livejournal.com/1703535.html). Но вся проблема состоит в том, что недостаточно объяснить человеку, что он идиот, который сознательно паревращает свою жизнь в помойку. Нужно подвергнуть бомбардировки его дом и его город и лишить его куска хлеба для того, чтобы у него начало функционировать то, без чего можно спокойно жить, не думая...

События 2005 (масштабные мятежи в Клиши-де-Буа, участников которых Саркози назвал “отребьем”) породили практически бесконечный поток статей дискуссий и книг во Франции. За всей этой шумной риторикой, однако, стояли несколько важных точек консенсуса между правыми и левыми. Во первых, и те и другие согласились с тем, что жесткость кризиса преувеличивается англоязычной прессой (феномен наблюдается по сей день – после крупных террористических атак, которые теперь происходят практически ежемесячно, французы соглашаются на том, что не позволят “единичным инцидентам” “изменить наш образ жизни”). В этой теории хитроумные англосаксы раздувают проблемы галлов с тем, чтобы отвлечь внимание от собственных иммигрантских напастей.

Во-вторых, существует широкое согласие в том, что мятежи не имеют, или почти не имеют никакого отношения к исламу, или к истории французского присутствия в исламском мире. По версии левых журналистов Liberation и Le Monde, причиной мятежей были “социальные трещины” и нехватка “социальной справедливости”. Даже французские спецслужбы присоединяются к подобной точке зрения, называя происходящее “народным восстанием”, и занижая роль исламистских групп. Практически все отрицают, что мятежи являются новой формой политики, который бросает прямой вызов французской государственности.

Несмотря на это, современная Франция разрывается очень жестоким конфликтом между двумя принципами – laicite и communitarisme. Термин laicite затруднительно точно перевести. В общем, он означает, что по французскому закону запрещено различать граждан на основании исповедуемой ими религии. Французский принцип активно блокирует религиозное вмешательство в дела государства. Все это восходит к Французской революции 1789 года и рассматривается в качестве инструмента воспитания католической церкви. В качестве специфически анти-религиозной концепции laicite гарантирует “неделимость Республики”.

В последние годы этой основополагающей концепции Французской Республики противостоит communitarisme, для которого нужды коммуны, общины, секты – важнее общества. И снова, в противоположность англо-саксонской модели где “отличие” – сексуальное, религиозное или физическое нечто само собой разумеющееся и даже восхваляемое, во Франции “отличие” рассматривается в качестве сектантства и угрозы Республике, наиболее острая проблема в том, что принципы универсализма, и, в первую очередь, laicite, для последних поколений мусульманских иммигрантов могут казаться новой оболочкой “цивилизационной миссии” или “колониализма”. Иными словами, если мусульмане хотят быть “французскими”, они сначала должны научиться быть гражданами республики, а уж затем мусульманами. Для многих это – невыполнимая задача, и отсюда бесконечные трудности вокруг концепций “мусульман Франции” или “мусульман во Франции”.

Но этот конфликт не только вокруг религии – но и вокруг экстремальных эмоций. Больше чем смерти, большинство человеческих существ опасается аннигиляции. Этот процесс хорошо знаком психиатрам, занимающимся пациентами с шизофренией или депрессией. Часть процесса ментальной дезинтеграции, которая характеризует эти болезни – ощущение частичного или тотального отчуждения. В тот момент когда индивид утрачивает всякое ощущение аутентичной идентичности, самого себя, внутри до того, что не чувствует себя существующим, он, в буквальном смысле, становится чужаком для самого себя.

Исторически, именно это произошло с колониальными территориями Франции, и то что происходит сейчас в banlieues. Именно поэтому для иммигрантов из бывших колоний практически невозможно чувствовать себя “дома” во Франции. Несмотря на всю их современность , эти огромные урбанистические пространства пригородов сконструированы наподобие гигантских исправительных лагерей. И banlieues – наиболее буквальное выражение “другого” – другого, исключенного, подавленного, страшного и презираемого – всего того, что держит его физически и культурно отделенным от мэйнстримной французской “цивилизации”.

Именно этот аргумент выдвигает известнейший французский политолог и специалист по исламу Жиль Кепель. Свою новую работу он назвал Qatrevingt-treize – намек на великую новеллу Виктора Гюго о Терроре 1793 года и парижском квартале Сен-Дени, известного как “93” по его почтовому коду. В свое книге Кепель производит патологоанатомическое вскрытие недавней истории квартала, и приходит к выводу о том, что несмотря на то, что несколько вариаций ислама воюют друг с другом в его пределах, все они едины в своей ненависти к светскому французскому государству.

Кепель также убежден в том, что критически важный конфликт в banlieues – это вызов Французской Республике “извне”, под которым он понимает и banlieues, и бывшие французские колониальные территории. Наиболее важно, в отличие от всех своих коллег, он видит, что последние изменения в французском обществе прямо и интимно связаны с событиями в арабском мире – событиями о которых Запад или не имеет представления, или просто их не понимает. Сидя в своем тесном офисе на бульваре Сен-Жерман Кепель говорит: “Большинство политических комментаторов – слепы. Они отказываются видеть мир за пределами Франции. И потому они также не в состоянии понять то, что происходит здесь из-за истории наших отношений с арабским миром, и нашу историю здесь”.

Кепель настаивает на том, что нынешнюю напряженность невозможно отделить от так называемой “Арабской Весны” – волны мятежей, распространившейся по мусульманскому миру в 2011 году. Специфически, Арабская Весна привела к капитальной встряске всех “установленных истин” касаемо Северной Африки, которую остальной мир, как правило, видел через французские глаза.

Ничего здесь не было прямолинейным. Тунисская революция, с которой началась Арабская Весна, тунисцами во Франции воспевалась в качестве триумфа. В то же время, в момент, когда режим был смыт, стал ясен масштаб французского двуличия и связей с коррумпированным правительством Бен Али. Это, несомненно, лишь углубило подозрительность тунисцев во Франции относительно французского правительства. Одновременно в самом Тунисе растущее число салафитов специфически считало Францию своим врагом. Я это видел своими собственными глазами во время поездки в Тунис в 2012 году, когда салафиты говорили мне о грядущей “новой освободительной войне” против Франции.

Сходные настроения – в Марокко и Алжире, где непопулярные правительства усиливаются французским оружием и деньгами. Самая большая часть этой книги будет посвящена Алжиру. Это не только потому, что Алжир – крупнейшая страна региона и потенциальная региональная сверхдержава, но и потому, что именно там Франция вела тотальную войну против мусульманского населения. Несмотря на высокий уровень сопротивления французскому присутствию в Тунисе и Марокко, он никогда не достигал той интенсивности, и именно поэтому Алжир, память о кровавой войне против Франции все еще лежит тяжелым грузом и на французском, и на мусульманском сознании.

На момент написания этой книги мы видим коллапс Сирии, проваливающейся в массовую бойню и хаос и создается впечатление того. что Арабская Весна превращается в Арабский Холокост. Французы, конечно, не хотели, чтобы это случилось, но пока они пытаются бороться с нарастающим хаосом, их собственные banlieues выходят из под контроля – гнев и насилие, как в зеркале отражаются по обе стороны Средиземного моря.
акова концепция философа Алана Финкелькраута, давшего интервью израильской газете Гаарец после бунтов 2005 года. В нем он выразил скорее подробное описание происходящего в качестве восстания против Франции, нежели обычного протеста и требования социальных реформ. Об интервью сообщили в Le Monde и Финкелькраут в один день превратился в главного врага левых. Nouvelle Observateur проклял его в качестве “нео-реакционера” и обвинил его в том, что он служит Жан Мари Ле Пену и разжигает расовую ненависть.

Я обсудил эти обвинения с Финкелькраутом, который относится к ним как к очевидному нонсенсу. В то же время инцидент еще раз вскрыл плохо скрываемый французский антисемитизм – как левых, так и правых. Многие намекали или говорили прямо, что из-за своего еврейского происхождения Финкелькраут пытается вбить кол между французами и арабами (Кепеля также часто атакуют за его предполагаемое “еврейство”).Это удобно размывает основной аргумент, используемый Финкелькраутом – о том, что существует разница разница между протестом и подрывной деятельностью. Финкелькраут указывает на то, что протестующие жгли школы и государственные учреждения не потому, что “общество выкинуло их за борт”, а потому, что они объявили войну государству. Он говорит, что таков истинный голос бунтовщиков, и его необходимо выслушать – до того как продумывать любой политический ответ. Еще более важно – они не рассматривают себя в качестве жертв, но в качестве агентов истории. Именно поэтому они называют друг друга “солдатами”.

Написание любой истории Франции – это вступление на территорию конфликта. У французов есть строго фиксированные идеи историографии или того, чем она должна быть, и они максимально настороженно относятся к подрывным англо-саксонским идеям, бросающим вызов или ставящим под сомнения эти представления. История Франции и ее арабских колоний, следуя этой логике, всегда порождает двойную коллизию.

Одна из главных идей этой книги заключается в том, что стремительный и неожиданный развал европейских колониальных империй после окончания второй мировой войны будет иметь определяющее значение для всей истории 21-го века. До сего дня взгляд большинства историков зафиксирован на второй мировой войне как на ключевом событии последних ста лет. Точно также, холодная война, которую иногда называют третьей мировой считается самым значительным событием послевоенного периода.

Эта книга, по контрасту – путешествие по по самым важным и опасным линиям фронта того, что многие историки называют четвертой мировой войной – от banlieues во Франции в Алжир, Тунис и Марокко – и обратно в тюрьмы Франции. Это конфликт не только ислама и Запада или глобального Юга и богатого Севера, но конфликт между двумя очень разными опытами жизни – колонизаторов и колонизируемых. Это война вечно изменяющихся фронтов, ускользающих врагов, постоянно изменяющейся тактики – все это является результатом неопределенности, двойственности, сложности, определяющих отношения в колониальной системе.

Процесс деколонизации опасен потому что преисполнен подобными неопределенными психологическими конфликтами. Нигде это так ярко не продемонстрировано, как в Алжире, который все еще испытывает бесконечную травму нации в трауре по утраченной родительской фигуре.

Новейшая история Туниса и Марокко предопределена страхом перед французами и Алжиром. Обе страны получили независимость в начале 50-х, и хотя тунисцы и марокканцы симпатизировали алжирской борьбе за независимость, они боялись, что конфликт перекинется на их территорию. Они также были в ужасе от перспективы того, что в случае, если это произойдет, Франция будет спровоцирована на массивную военную акцию наподобие той, что имела место в Алжире.

Те же самые страхи расползались в начале 90-х и продолжаются по сей день. Во время алжирской гражданской войны алжирские границы были закрыты. И через них шла только контрабанда – людей или наркотиков. В 2007 Аль-Каида основала свою алжирскую базу и провозгласила Марокко и Тунис “кафирскими государствами”. Между тем, Франция вернула себе доминирующие экономические позиции во всех трех странах.

Напряженность в этих странах не прекращалась с тех пор, как в 1957 французы построили Линию Мориса – систему заграждений, протянувшуюся на сотни километров от тунисской границы с Алжиром в Сахару и до границы с Марокко. Этот невероятный подвиг военной инженерии сравним лишь с Линией Мажино. По колючей проволоке пропущен ток, и вдоль всей протяженности границы на ней висят патетические останки овец, собак, козлов, ослов и пастухов.

Несмотря на громадные расходы и сотни французских солдат, охранявших блок-посты, Линия Мориса просто не работала. Алжирские мятежники очень скоро научились пользоваться кусачками, да и в любом случае, полицейский надзор над Сахарой физически невозможен. Барьер преуспел только в возникновении у алжирцев ощущения того, что они живут в гигантском концентрационном лагере, в то время как их братьям мусульманам не дают возможности оказать помощь. Такие же эмоции мы наблюдаем сегодня в Газе и Рамалле, и те же чувства содержания под стражей и исключения из общества вспыхивают во французских banlieues.

Чтобы представить себе, что сегодня происходит во Франции, нужно понять историю ее колониальных войн в Северной Африке и ту роль, которую они сыграли во всемирном процессе деколонизации. Пытки, коллективные убийства , этнические чистки – все эти инструменты применялись французами в Северной Африке. С мусульманской стороны герилья, терроризм и убийства рассматривались в качестве легитимных орудий борьбы с европейским угнетателем. С этой точки зрения мы видим новую историю старой нации, чья идентичность – мировая столица свободы, равенства и братства. Этой идентичности на каждом шагу бросается вызов, и она находится в постоянном антагонизме со своей культурной противоположностью – секуляристская Республика против политики обездоленных колониальных подданных.

В этой двойственной перспективе Франция не была, как приятно и привычно думается французским историкам, единственным агентом истории в колониальный период. Страны Магриба прямо воздействовали на все зигзаги французской истории. И именно этот процесс, игнорируемый большей частью французских интеллектуалов, продолжается во французских banlieues.

Как бы ни старались французская пресса принизить остроту знакомых внутренних проблем, факт заключается в том, что сама Франция – объект атаки со стороны озлобленных и обездоленных потомков французского колониального проекта. И пока продолжится это непонимание, продолжится “долгая война”: “Na’al abouk la France! ”




Tags: Исламизация, Франция
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments