САМООРГАНИЗУЮЩИЕСЯ СИСТЕМЫ (systemity) wrote,
САМООРГАНИЗУЮЩИЕСЯ СИСТЕМЫ
systemity

Categories:

Но вся проблема состоит в том, что недостаточно объяснить человеку, что он идиот... III

Французская интифада. Долгая война Франции и ее арабов III


The French Intifada
Andrew Hussey


Начало, вторая часть


Интересно, почему в последнюю сотню с лишним лет миром в основном управляют слабоумные маньяки, как правило мало образованные и отличающиеся полным осутствием морали? Достаточно вспомнить сексуального маньяка Мао Цзедуна, который приказывал своему народу варить сталь в деревенских дворах и истреблять воробьёв, серийного убийцу Сталина, помешавшегося на кукурузе толстожопого Хрущёва, обвешанного килограммами орденов Брежнева и многих других, включая гомерического импотента Обаму, болтуна Олланда, обожаемого народом вора, уголовника и стукача Путина... Все эти проходимцы готовили и готовят населению своих стран ужасное будущее, а население в лучшем случае хлопает ушами вместо того, чтобы думать о спасении. Я пытался ответить на этот вопрос в своей статье "О двух великих социальных эволюциях и их последствиях" (http://systemity.livejournal.com/1703535.html). Но вся проблема состоит в том, что недостаточно объяснить человеку, что он идиот, который сознательно паревращает свою жизнь в помойку. Нужно подвергнуть бомбардировки его дом и его город и лишить его куска хлеба для того, чтобы у него начало функционировать то, без чего можно спокойно жить, не думая...


Фатальный Лион. Темная, глубокая Франция

Для обычных французов — также, как и для властей, одним из наиболее ужасающих аспектов мятежей 2005 года было то, что они не ограничились Парижем. В первые дни октября проблемы распространились на Иль де-Франс, К 9 ноября 119 городов, городков и деревень сообщали о серьезных столкновениях.

То, что напугало всех — полиция и правительство были полностью не подготовлены к масштабам происходящего. Как будто некая скрытая пружина распрямилась и неизвестная прежде сила неожиданно атаковала нацию, без всяких предупредительных сигналов. На деле, сигналы были налицо уже несколько десятилетий — их просто никто не хотел признавать. Разделение между Францией и ее новым иммигрантским населением из бывших колоний существует уже очень давно. Традиционно Франция гордится своим культурным разнообразием. Не-парижский француз, как правило, определяет себя в качестве продукта terroir – слова, означающего уникальную комбинацию языка, земли и климата, которая и придает особой и индивидуальные аромат региональной идентичности во Франции

С 16-го века выражение de souche используется для определения идентичности французской персоны, прямого продукта terroir (souche — часть ствола дерева, наиболее упрямо вцепившаяся в землю). В последние годы в крайне-правых кругах это выражение все чаще используется для определения «настоящего француза» – в отличие от вновь прибывших.

Бунты 2005 были прямой противоположностью этому давнему культурному нарративу. Мятежникам было плевать на географию, на то, считают их французами или нет, на саму Францию. Они хотели только воевать. Их врагом была Франция во всех ее официальных и неофициальных формах, включая souchards — слово, превратившееся в ругательство в предместьях — и впервые использованное во время первых иммигрантских бунтов в 1981 году. Загадочным образом они произошли не в Париже — но из всех мест в Франции — в Лионе. Неприятности никого н удивляют и всегда ожидаемы в Париже, который многие не-парижане и не считают французским городом. Но вопрос возникал тогда и возникает сегодня — почему Лион? Что есть особенного, жуткого в этом городе?

Для большинства иностранных туристов в наши дни Лион — не более, чем ворота на Юг Франции — местности знаменитой своей едой, хорошей жизнью среднего класса, кое-какими римскими руинами — и, в общем, больше ничем. Короткая пешая прогулка с приятной площади Белленкур в обновленный Старый Город, мимо череды шикарных ресторанов на рю Мерсье лишь утвердит чужеземца во мнении, что речь идет об одном из наиболее цивилизованных болотцев Европы.

Лион — второй по величине город Франции, но его отношения со столицей трудны. Исторически, он всегда был обращен на юг и на восток, к Провансу, Италии, Швейцарии. Соответственно, город всегда представлял себя в качестве анти-Парижа. Более того, Лион считает себя столицей La France profonde (глубокой Франции) – «реальной» Франции буржуазных провинциальных доблестей — противоположности космополитскому и не заслуживающему доверия Парижу.

Лионцы также славятся своей благоразумностью и осмотрительностью. Они разительно отличаются от парижских задавак. Странно, но Лион, второй по величине город в стране, не пытается продавать себя в качестве направления международного туризма в отличие, например, от Барселоны, Бирмингема или Мюнхена. Марсель, Ницца, Бордо известны внешнему миру куда лучше, чем это замкнутое на себя, обособленное место. Один из многих секретов Лиона в том , что он наиболее «алжирский» город Франции. Лион также считается столицей всякого рода оккультной активности — в том числе, некромантии и сатанизма. С городом связаны Нострадамус, спиритуалист 19-го века Аллан Кардек и и мистик Мэтр Филипп. Действие новеллы Жориса Гюисмнаса «Проклятые» происходит в Лионе, и ее главный герой, сатанист доктор Йоханнес списан с реальной фигуры — лионского аббата Буллана, прославившегося «священной содомией» и слухами о ритуальных убийствах младенцев. Неудивительно, что и масонство процветало в Лионе, в качестве скрытой формы сопротивления железным законам технологии и прогресса. И наконец, Лион всегда был домом наиболее фанатичных и мистических разновидностей католицизма, что позволяло лионцам представлять себя в качестве высших существ по сравнению с парижанами, культивировать имидж города – глубокого, священного сердца Франции.

Городской пролетариат был зол и романтичен. Лион стал первым городом Европы, в котором подняли черный флаг анархии. Российский анархист Михаил Бакунин прибыл сюда в 1868 году чтобы возглавить восстание рабочих. Вместе со своими камрадами Бакунин провозгласил коммуну — на площади Де Терро. Теперь здесь стоит сверкающий оперный театр. Темные, узкие улицы вокруг — символ острых социальных и расовых противоречий в Лионе. Во время войны по этим аллеям скрывались от нацистов люди Сопротивления. Здесь – исторический фон суда над Клаусом Барбье, от которого Лион пришел в конвульсии в 1986. Барбье, знаменитый «мясник Лиона», отправил на смерть 14 тысяч человек. Он также использовал новые техники пыток, в том числе электрошок и сексуальные издевательства над узниками с собаками. Его защиту проводил блестящий адвокат, Жак Верже. Он утверждал, что то, что делал Барбье ничем не отличалось от того, что творили французы во время режима Виши и от методов колониальной администрации Алжира. Лионцы, обвинявшие Барбье внезапно оказались в положении обвиняемых. Они отступили, и многие обвинения против Барбье были сняты. Это был один из немногих моментов, когда Лион оказался на международной сцене: его репутация от этого не улучшилась.

Сегодня полиция редко заглядывает на площадь де Терро, которая и днем и ночью функционирует, главным образом, в качестве наркотического супермаркета. Сердце Лиона, однако, относительно спокойно по сравнению c дистриктами Волл-эн-Велан и Вениссо, где «горячим летом» 1981 года произошли расовые мятежи.

В течение этого лета, автомобили регулярно поджигались иммигрантской молодежью, объявившей войну полиции. Она называла такой вид развлечений «родео». Эпицентром мятежей стал cite Мингет, в спешке отстроенный в 1965 году в ожидании наплыва иммигрантов — главным образом из Северной Африки и бывших французских колоний.

Вся Франция была обеспокоена ночными конфронтациями молодежи и полиции в Мингет. Большинство французов никогда не бывали в таких местах, более того – они не подозревали об их существовании. Они были потрясены тем, что подобные события начались всего через несколько месяцев после прихода к власти Франсуа Миттерана, на волне энтузиазма, порожденного избранием первого по-настоящему социалистического президента в послевоенный период. Вся левая Франция находилась в состоянии крайнего возбуждения. Казалось, что поколение 68-го года, с таким упорством воевавшее против патерналистских ограничений “Старой Франции” наконец сможет исполнить свои обещания “свободы для всех”.

Немедленным вызовом стал тот факт, что власти не знали, чем объяснить беспорядки и как их понимать. В этой части Лиона уже существовал длинный след насилия – на протяжении всех 70-х годов. Этих людей часто называли “поколение Beur”, Beur – слэнговое слово, обозначающее араба. Это поколение арабской молодежи было и злым, и оптимистичным. Они были злы на то, что воспринималось ими как расистское общество, на исключение из мэйнстрима, но они принимали политически корректные ценности французских левых. Эти молодые люди еще не были заражены радиклаьным исламом. Они верили в право курить дурь, пить алкоголь, волочиться за девками любого происхождения и играть в рок-группах.

Таков был опыт Рашида Таха, рожденного в Алжире, переехавшего в Лион и превратившегося в один из наиболее громких и уважаемых арабских голосов во Франции. В 80-х он был фаном традиционной арабской музыки, французского попа и английского панка. Таха основал клубную сцену в Лионе, который на короткое время даже получил титул “столицы французского рока”. У него был бэнд Carte de Sejour (вид на жительство).

Все знали о бунтах в Мигет, и все знали, что это серьезно – но никто реально не понимал этого Они были полностью отделены от общего настроения страны. Я сам был там тем летом. Я обнаружил себя в относительно хорошо функционирующем предместье многоэтажек. Все было современно и чисто, совсем не похоже на трущобы Ливерпуля или мрачные улицы Брикстона. Я заметил, что кругом были одни арабы, но наивно полагался на их окультуренность.

Французский мэйнстрим описывал бунтовщиков как “делинквентов”, используя позабытые эпитеты – такие как хулиганы и грубияны. Правая пресса была еще более откровенной и использовала откровенно расистский язык говоря об “арабах, ворующих наши автомобили, готовых обесчестить наших дочерей”.

В 1984 году Франция была потрясена еще большим взрывом насилия в Вениссо, закончившимся полной военной оккупацией предместья 4 тысячами вооруженными полицейскими. Франсуа Миттеран прибыл в Мингет, и произнес напыщенные фразы о том, что “необходимо что-то сделать”.

Бунтовщикам было плевать. Единственным их стремлением было причинить как можно больше ущерба. Они определенно не идентифицировали себя с леваками и интеллектуалами, которые только теперь начали подводить научные объяснения под “родео”. Один из зачинщиков, Фарид, говорил о них: “Нам было совершенно наплевать, и мы в любом случае этого не понимали. Они не были теми, кто живет глубоко в дерьме. Некоторые из них, что появлялись здесь, получили пощечины. Мы были сыты по горло всеми”.

Для любого, кто знал Лион изнутри, мятежи 80-х не стали сюрпризом. Напряжение нарастало годами, с самой первой волны иммигрантов из Северной Африки в начале 60-х. Их размещали в “бидонвиллях” – трущобах за городской чертой, с хижинами из картона и гофрированной жести. Некоторые бидонвилли просуществовали до 70-х , пока Лион жирел и богател. В этот период десятки тысяч арабов были отрезаны от жизни в городе.

В соответствии со своей эксцентричной натурой, Лион всегда имел очень странную политическую культуру, не имевшую ничего общего с мэйнстримом. Уже начиная с ранних 90-х Национальный Фронт добивался существенных успехов в Лионе и окрестностях. Его целью всегда было превратить город в свою стратегическую столицу, противовес “космополитскому” Парижу.

Связи Лиона с крайне-правыми Европы, однако, лежат куда глубже. В 80-х и 90-х Университет Жан Мулен ( также известный, как Лион 3) оказался в центре нескольких громких скандалов. Во время процесса над Барбье выяснилось, что университет – дом родной французских “негационистов” (отрицателей Холокоста). Этот мерзкий штамм лионской культуры прослеживается к 70-м, когда профессор литературной теории Робер Фориссон объявил Холокост “мифом” и “фабрикацией”. За ним последовала плеяда еще более отвратительных фанатиков и чокнутых, писавших диссертации об отрицании газовых камер и защищавших Гитлера. Это прекратилось лишь в 2001, когда министр просвещения Жак Ланг направил в Лион 3 комиссию расследования во главе с Анри Руссо,известным исследователем Виши. Его доклад, опубликованный в 2004 стал “политическим динамитом”. В центре “негационистского рака” оказался профессор Бруно Гольниш – номер два в списке Национального Фронта, заместитель Жан-Мари Ле Пена, депутат Европарламента и профессор японского в Лион 3. В 2007 Гольниша оштрафовали на 55 тысяч евро за отрицание Холокоста и на некоторое время отстранили от преподавания. Его возвращение в Лион 3 сопровождалось массовой дракой между леваками, Национальным Фронтом, полицией, университетской охраной и телохранителями профессора.

Но реальная опасность крайне-правой подпольной культуры в Лионе заключается в том, что она находится в резком противоречии с мультирасовым составом его обитателей. И это, скорее всего, станет доминирующим фактором в жизни города на протяжении жизни нескольких ближайших поколений. И из-за этого, несмотря на реновации и модернизации, арабская молодежь по-прежнему считает, что она находится состоянии войны с государством, и ее гнев и фрустрации обостряются ощущением того, что ее никто не готов слушать.

Я вернулся в Волл-эн-Велан в 2012, через 30 лет после первого посещения. Расовые отличия между центром Лиона и cites наиболее явно ощущаются на автобусной остановке возле La Part-Dieu, огромной железнодорожной станции. Муниципальные власти Лиона невероятно горды осуществлением этого проекта, который связывает город с Турином, Женевой, Альпами и югом Франции. Это – отталкивающее место – в значительной части потому, что оно настолько выпадает из благородной архитектуры центра Лиона. Вы также начинаете подозревать. что оно служит более зловещей цели. Также как Гар Дю Норд в Париже – это пограничная зона между предместьями и “цивилизованным “ центром города.

Волл-эн-Велан – странное место. Даже в мрачный, дождливый декабрьский полдень нет особых признаков нищеты – улицы в порядке и отчетливо убраны. На главной площади – полицейская станция, которая выделяется больше, чем хотелось бы, и в которой наблюдается постоянная активность. Плохие чувства начинаются минут через 15 после путешествия вглубь города.

Как и в большинстве других городов со значительной долей иммигрантского населения, этот banlieue демонстрирует провал видения и воображения тех, кто его планировал и строил. Проблема одновременно и проста и сложна. Она проста потому, что люди живущие здесь злы и несчастливы. Она сложна потому, что эти люди живут скорее не в ощутимой, материальной бедности, но в духовной нищете. Потому что они не принадлежат этому месту. Никто не принадлежит. Это – секрет banlieue и их репликаций по всей Франции.

Волл-эн-Велан, как почти все французские пригороды, создает тошнотворное ощущение искусственности декораций фантастического фильма. В нем возникает жуткое чувство того, что ты оказался в дешевом фантастическом боевике начала 60-х.

На автобусной остановке я разговорился с группой подростков.Я говорю, что несмотря на плохую репутацию место выглядит совсем неплохо. Рашид отвечает: “Здесь тошно. Но трудно объяснить почему – ты просто чувствуешь себя плохо. У этого места дурная атмосфера”. Эти подростки участвовали в мятежах, в последний раз в 2010, когда стая числом в несколько тысяч ворвалась в центр Лиона и начала крушить все на своем пути. Они вспоминают: “Предполагалось, что это будет демонстрация, но все вылилась в большую потасовку. и потому это было хорошо”.

И их семьи живут здесь уже несколько поколений – и никто не хочет уезжать. Они описали мне жестко структурированное общество, с кади (судьями) и гран фрер (большими братьями) обеспечивающими внутренний порядок. Это – не анархия, а ее противоположность.

Но все они едины в своей ненависти к Лиону. Один говорит: “Я не чувствую себя там в безопасности” – и все соглашаются. Лион в реальности совершенно не опасен. Но в нем ощущаешь и большую эмоциональную интенсивность, и клаустрофобию. Но самое главное – он сердце всего самого католического, всего самого французского, в наиболее экстремальном смысле. И эта главная проблема таких мест — через 30 лет после первых мятежей здесь, ты не чувствуешь себя в Лионе. Больше того, ты не чувствуешь себя во Франции.

Tags: Исламизация, Франция
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments