САМООРГАНИЗУЮЩИЕСЯ СИСТЕМЫ (systemity) wrote,
САМООРГАНИЗУЮЩИЕСЯ СИСТЕМЫ
systemity

ПОТЕРЯННОЕ НАСЛЕДСТВО МИХАИЛА БУЛГАКОВА. КНИГА ВТОРАЯ. ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ПРОДОЛЖЕНИЕ

Оригинал взят у amlinski_irina в
ПОТЕРЯННОЕ НАСЛЕДСТВО МИХАИЛА БУЛГАКОВА. КНИГА ВТОРАЯ. ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ПРОДОЛЖЕНИЕ

Глава третья. Пьесы «Самоубийца» и «Список благодеяний». Продолжение

Начиная разбор пьес «Список благодеяний» и «Самоубийца», посмотрим на булгаковские подсказки, оставленные в романе «Записки покойника». Подсказки важны, ибо если мы не понимаем смысл заложенных в произведение частностей, мы не полностью постигаем авторский замысел. Само название романа «Записки покойника» кричит о том, что автор, пишущий записки, погребен как писатель. И именно на этом автор сделает акцент в пьесе «Самоубийца»: «В настоящее время, гражданин Подсекальников, то, что может подумать живой, может высказать только мертвый». В «Записках покойника», помимо названия, имеется и подзаголовок –  «Театральный роман», задающий вектор движения повествования: автор будет рассказывать о своей трепетной любви к театру (МХАТу) и в то же время о своем трагическом романе с ним.

К «Запискам покойника» мы обращаемся затем, чтобы увидеть подсказку Булгакова о сюжетах двух пьес, которые мы разбираем в этой книге.

Перед прочтением отрывка напомню читателю о действующих лицах в цитируемой сцене. Начинающий драматург Максудов (прототип Булгаков) – главный герой романа «Записки покойника» – читает свою пьесу Ивану Васильевичу (прототип Станиславский), в которой главный герой кончает жизнь самоубийством при помощи револьвера. В процессе чтения пьесы Максудов наталкивается на неприятие Иваном Васильевичем огнестрельного оружия:

«Б а х т и н (стреляет себе в висок, падает, вдали послышалась гармони...)».
– Вот это напрасно! – воскликнул Иван Васильевич. – Зачем это? Это надо вычеркнуть, не медля ни секунды. Помилуйте! Зачем же стрелять?
Но он должен кончить самоубийством, – кашлянув, ответил я.
– И очень хорошо! Пусть кончит и пусть заколется кинжалом!
– Но, видите ли, дело происходит в гражданскую войну... Кинжалы уже не применялись...
– Нет, применялись, – возразил Иван Васильевич, – мне рассказывал этот... как его... забыл... что применялись... Вы вычеркните этот выстрел!..
Я промолчал, совершая грубую ошибку, и прочитал дальше:
«(...моника и отдельные выстрелы. На мосту появился человек с винтовкой в руке. Луна...)»
– Боже мой! – воскликнул Иван Васильевич. – Выстрелы! Опять выстрелы! Что за бедствие такое! Знаете что, Лео... знаете что, вы эту сцену вычеркните, она лишняя.
Я считал, – сказал я, стараясь говорить как можно мягче, – эту сцену главной... Тут, видите ли...
– Форменное заблуждение! – отрезал Иван Васильевич. – Эта сцена не только не главная, но ее вовсе не нужно. Зачем это? Ваш этот, как его?..
– Бахтин.
– Ну да... ну да, вот он закололся там вдали, – Иван Васильевич махнул рукой куда-то очень далеко, – а приходит домой другой и говорит матери – Бехтеев закололся!
Но матери нет... – сказал я, ошеломленно глядя на стакан с крышечкой.
Нужно обязательно! Вы напишите ее. Это нетрудно. Сперва кажется, что трудно – не было матери, и вдруг она есть, – но это заблуждение, это очень легко. И вот старушка рыдает дома, а который принес известие... Назовите его Иванов...
Но... ведь Бахтин герой! У него монологи на мосту... Я полагал...
А Иванов и скажет все его монологи!.. У вас хорошие монологи, их нужно сохранить. Иванов и скажет – вот Петя закололся и перед смертью сказал то-то, то-то и то-то... Очень сильная сцена будет.
– Но как же быть, Иван Васильевич, ведь у меня же на мосту массовая сцена... там столкнулись массы...
– А они пусть за сценой столкнутся. Мы этого видеть не должны ни в коем случае... Ужасно, когда они на сцене сталкиваются!»

Действительно, ужасно! И столкновение «массы масс», и выстрел упрямый драматург Максудов-Булгаков не просто оставит, а «развернет» в пьесе «Самоубийца» таким монологом, что каждый ощутит себя, держащим палец на спусковом крючке, испытывая адовы муки наравне с героем, решившим покончить с собой. Так же по совету Ивана Васильевича он напишет роль матери (Серафима Ильинична, мать жены Подсекальникова, главного героя, кандидата в самоубийцы), которой будет оставлена предсмертная записка, и другой человек (Аристарх Доминикович, представитель от интеллигенции) озвучит в предсмертной записке вместо самоубийцы причины, подтолкнувшие его на этот шаг. Мы конечно понимаем, что Булгакову не нужны были ни советы, ни сюжеты пьес от Станиславского, что прописывая сюжеты двух пьес в «Записках покойника», Булгаков преследовал одну цель: оставить читателям подсказку, дать зацепку для поиска произведений, обозначенных им. Если не рассматривать это как подсказку, тогда придется поверить в то, что Булгаков ввел в текст ничего не значащий баласт, а это, согласитесь, никак не сопоставимо с ним.

Обозначим и вторую пьесу, на которую указывает автор в той же части «Записок покойника», рассказывая читателю о том, как Иван Васильевич предлагает Максудову вместо «самоубийцы с выстрелом» написать пьесу о судьбе актрисы:

«Но дальше произошло совсем уже непредвиденное и даже, как мне казалось, немыслимое. Показав (и очень хорошо показав), как закалывается Бахтин, которого Иван Васильевич прочно окрестил Бехтеевым, он вдруг закряхтел и повел такую речь:
Вот вам бы какую пьесу сочинить... Колоссальные деньги можете заработать в один миг. Глубокая психологическая драма... Судьба артистки. Будто бы в некоем царстве живет артистка, и вот шайка врагов ее травит, преследует и жить не дает... А она только воссылает моления за своих врагов...
"И скандалы устраивает", – вдруг в приливе неожиданной злобы подумал я.
Богу воссылает моления, Иван Васильевич?
Этот вопрос озадачил Ивана Васильевича. Он покряхтел и ответил:
Богу?.. Гм... гм... Нет, ни в каком случае. Богу вы не пишите... Не богу, а... искусству, которому она глубочайше предана».

И Булгаков напишет пьесу «Список благодеяний» о судьбе артистки Елены Гончаровой, о ее любви к театральной сцене, к Шекспиру; расскажет о преступлениях советского государства, которые записывает главная героиня в своем дневнике, собираясь обнародовать его в Париже, в любимом, недосягаемом для Булгакова городе. В этом дневнике будут всего две графы: «Преступления» и «Благодеяния» советского государства, но список последних так и не будет предъявлен. Он будет вынесен за пределы пьесы и останется лишь в названии.

Понимая, что обречен в советской России на молчание, Булгаков предполагал свою жизнь за границей. Это та самая «заграница», которая в устах Остапа Бендера определяется как «миф о загробной жизни», куда попадают и откуда уже никто не возвращается. Вспомним:

«– А как Рио-де-Жанейро? – возбужденно спросил Балаганов. – Поедем?
– Ну его к черту! – с неожиданной злостью сказал Остап. – Все это выдумка. Нет никакого Рио-де-Жанейро, и Америки нет, и Европы нет, ничего нет. И вообще последний город – это Шепетовка, о которую разбиваются волны Атлантического океана.
– Ну и дела! – вздохнул Балаганов».

Посмотрим, кто же внушил такую мысль Остапу? И тут же находим ответ:

«– Мне один доктор все объяснил, – продолжал Остап. – Заграница это миф о загробной жизни, кто туда попадает, тот не возвращается».

«Один доктор все объяснил». Ну, разумеется. Имя этого доктора нам хорошо известно. Но Бендер в «Золотом теленке» говорит об этом спокойно, уже итожа. В его монологе нет надрыва, нет драмы. Драмы нет, поскольку ее уже пережил автор, он получил «разрешение жить» (возможность служить в театре) из рук самого Сталина. 18 апреля 1930 года состоялся этот исторический телефонный звонок...

Из поздних дневников жены Булгакова, Елены Сергеевны:

«4 января 1956 г.
Только что ушли Женя с Люсей. Сидели, вспоминали прошедшее. Я рассказывала
про разговор М.А. со Сталиным.
В результате снятия всех пьес Булгакова с репертуара, о чем, как о достижении, объявлялось в газетах, – у М.А. наступила катастрофа. Так как жили они раньше (Булгаков и Белозерская – прим.И.А), имея долги, то с получением денег по пьесам («Дни Турбиных», «Зойкина квартира», «Багровый остров») пришлось, во-первых, рассчитываться по долгам, во-вторых, обзаводиться квартирой, обстановкой. Ну, конечно, и людей много бывало. Поэтому сбережения были маленькие, и их быстро проели.
Когда я с ними познакомилась (28 февраля 1929 года) – у них было трудное материальное положение. Не говорю уж об ужасном душевном состоянии М.А. – все было запрещено (то есть «Багровый» и «Зойкина» уже были сняты, а «Турбиных» сняли в мае 1929 г.). Ни одной строчки его не печатали, на работу не брали не только репортером, но даже типографским рабочим. Во МХАТе отказали, когда он об этом поставил вопрос.
Словом, выход один – кончать жизнь. Тогда он написал письмо правительству. <…> Письмо в окончательной форме было написано 28 марта, а разносили мы его 31 марта и 1 апреля (1930 года).
3 апреля, когда я как раз была у М.А. на Пироговской, туда пришли Ф.Кнорре и П.Соколов (первый, кажется, завлит ТРАМа, а второй – директор) с уговорами, чтобы М.А. поступил режиссером в ТРАМ. Я сидела в спаленке, а М.А. их принимал у себя в кабинете. Но ежеминутно прибегал за советом. В конце концов я вышла, и мы составили договор, который я и записала, о поступлении М.А. в ТРАМ. И он начал там работать».

И Булгаков начал работать и возвращаться к жизни. В апреле 1930 года сверху – из Кремля – пришло спасение.

А за два года до спасительного звонка Сталина Булгакову, главный герой пьесы «Самоубийца» Семен Семенович Подсекальников, загнанный жизненными обстоятельствами в тупик и уже решившийся на самоубийство, вдруг осознает, что приближение смертного часа освобождает его от повседневных бесов: страха, трусости, зависимости от обстоятельств... и в робком маленьком человеке рождается сила, дерзость и потребность бунта:

«Нет, вы знаете, что я могу? Нет, вы знае­те, что я могу? Я могу никого не бояться, товарищи. Ни­кого. Что хочу, то и сделаю. Все равно умирать. Все равно умирать. Понимаете? Что хочу, то и сделаю. Боже мой! Все могу. Боже мой! Никого не боюсь. В первый раз за всю жизнь никого не боюсь. <…> Все могу. Что хочу, то и сделаю. Что бы сделать такое? Что бы сделать такое со своей сумасшедшей властью, товарищи? Что бы сделать такое, для всего человечества... Знаю. Знаю. Нашел. До чего это будет божественно, граждане. Я сейчас, дорогие това­рищи, в Кремль позвоню. Прямо в Кремль. Прямо в крас­ное сердце советской республики. Позвоню... и кого-нибудь там... изругаю по-матерному».

Бунт Подсекальникова – это бунт Булгакова, доведенного до крайней точки. Герой смеет звонить в Кремль, потому что сам автор считал возможным в критических ситуациях обращаться за помощью «наверх». Кремль – вот та спасительная величина, та последняя инстанция, которая может изменить ситуацию.

Отчаявшийся Подсекальников своим звонком бросает вызов правящей верхушке, не видящей и не желающей знать его, Подсекальникова, за личностью которого, как и за выпоротой личностью Лоханкина, в булгаковском масштабировании просматривается вся русская интеллигенция, с ее загнанной в угол судьбой, с ее ненужностью стране Советов, с ее неприспособленностью к новому, абсурдному для нее, миру. В таком же сумасшедшем порыве будет звонить в Кремль и Иванушка, чтобы сообщить о катастрофе, нависшей над городом, если не будет уничтожена нечистая сила в лице Воланда и его шайки, за образом которой скрывается дьявольская машина ГПУ-НКВД, окутавшая, накрывшая Москву, как грозовая туча...

«Близкий ему круг 20-х годов, либеральная «Пречистенка» выдвигала Булгакова как знамя. «Они хотели сделать из него распятого Христа. Я их за это ненавидела, глаза могла им выцарапать… И выцарапывала», — сказала Е. С. со смехом, подумав и что-то вспомнив. Булгаков, по ее словам, хотел написать о «Пречистенке», думал то о драме, то о комедии на эту тему». Так записывает беседы с Е.С.Булгаковой Владимир Яковлевич Лакшин в своей книге «Елена Сергеевна рассказывает...»

Все, что Булгаков хотел, он написал. Он обнажил закулисный театральный мир в «Записках покойника», изобразил членов Союза писателей с их вечными распрями за место под солнцем в романе «Мастер и Маргарита» и ровно так же передал настроения и мысли пречистенского круга, глашатаем которого назначил Гранд-Скубика, выдвинувшего Булгакова-Подсекальникова «как знамя» в пьесе «Самоубийца»:

«Я пришел к вам, как к мертвому, гражданин Подсекальников. Я пришел к вам от имени русской интеллигенции», – говорит Подсекальникову Аристарх Доминикович Гранд-Скубик.

Почему речь идет только об интеллигенции? Разве только у интеллигенции была трудная жизнь в новом строящемся государстве? Разве не страдали рабочие и крестьяне? На эти вопросы сам автор дал ответ 22 сентября 1926 года, на допросе в ОГПУ. Отрывок из протокола допроса:

«<…> Из рабочего быта мне писать трудно, я быт рабочих представляю себе хотя и гораздо лучше, нежели крестьянский, но все-таки знаю его не очень хорошо. Да и интересуюсь я им мало, и вот по какой причине: я занят, я остро интересуюсь бытом интеллигенции русской, люблю ее, считаю хотя и слабым, но очень важным слоем в стране. Судьбы ее мне близки, переживания дороги. Значит, я могу писать только из жизни интеллигенции в Советской стране».

Обратим внимание: Булгаков в протоколе допроса называет интеллигенцию «очень важным слоем в стране», а спустятри года в пьесе «Самоубийца» назовет интеллигенцию «солью нации». Мы узнаём это из записки, которую главный герой Подсекальников получает от представителя интеллигенции Аристарха Доминиковича для «изготовления» собственной предсмертной записки:

«Семен Семенович (читает). «Помните, что интеллигенция соль нации и, если ее не станет, вам нечем будет посолить кашу, которую вы заварили». Значит, так: помните... (Пере­писывает.)»

Обратим внимание на то, что предсмертная записка – решающий фактор в вопросе определения, установления рода насильственной смерти: наличие предсмертной записки переводит «убийство» в разряд «самоубийство». Не будем забывать, что в деле предсмертная записка является документом и подшивается к протоколу осмотра трупа. Таким образом, мы имеем не просто совпадение в оценке интеллигенции, мы имеем тождество в значимости документов: документ – к документу, протокол – к протоколу!

Интересна так же параллель между тем, о чем писал Булгаков правительству, и монологом Подсекальникова, обращенного «наверх»:

«Разве мы делаем что-нибудь против революции? С первого дня революции мы ничего не делаем. Мы только ходим друг к другу в гости и говорим, что нам трудно жить. Потому что нам легче жить, если мы говорим, что нам трудно жить. Ради бога, не отнимайте у нас последнего средства к существованию, разрешите нам говорить, что нам трудно жить. Ну хотя бы вот так, шепотом: "Нам трудно жить". Товарищи, я прошу вас от имени миллиона людей: дайте нам право на шепот. Вы за стройкою даже его не услышите. Уверяю вас. Мы всю жизнь свою шепотом проживем».

Но если Подсекальников просит дать интеллигенции право на шепот, то Булгаков открыто заявляет свою позицию, исключая шепот, как неприемлемое для него состояние:

«Я не шепотом выражал свои мысли», – напишет он в письме Правительству 28 марта 1930 года. Получается, что Булгаков как бы полемизирует со своим героем.

Еще в далеком – от «Самоубийцы» –1920 году Булгаков четко и ясно обрисовал и проникающую во все сферы жизни человеческой политику нового государтства, и беспомощность русской интеллигенции, несмотря на то, что писал на театральную тему:

«Для всякого, кто сразу учел способность Революции проникать не только сквозь каменные стены старых зданий, но и сквозь оболочки душ человеческих, совершенно ясно стало, что ее буйные волны, конечно, не остановятся перед обветшавшими дверями старых театральных «храмов», а неизбежно хлынут в них.
Нужно отдать справедливость российской интеллигенции. Она со своей способностью вечно отставать и оказываться в хвосте, со своей привычкой оценивать события гораздо позже того, как они произошли, со своим извечным страхом перед новым, осталась верна себе и тут». («Театральный Октябрь», 1920 год, Владикавказ)

Продолжает и развивает булгаковскую мысль в «Самоубийце» и представитель интеллигенции Аристарх Доминикович:

«Посмотрите на нашу интеллигенцию. Что вы видите? Очень многое. Что вы  слышите? Ничего. Почему же вы ничего не слышите? Потому что она молчит.  Почему же она молчит? Потому что ее заставляют молчать. А вот мертвого не  заставишь молчать, гражданин Подсекальников. Если мертвый заговорит. В  настоящее время, гражданин Подсекальников, то, что может подумать живой,  может высказать только мертвый. Я пришел к вам, как к мертвому, гражданин Подсекальников. Я пришел к вам от имени русской интеллигенции».

Помимо повторения мыслей Булгакова героями пьесы «Самоубийца», булгаковские герои связаны общими чертами, поскольку их прототип хорошо известен автору. Приведу пример.

Как Лоханкин, терпящий на кухне «Вороньей слободки» публичную порку, успокаивая себя мыслью, что он страдает за интеллигенцию, так и Подсекальников из нескольких вариантов предсмертных записок, объясняющих смысл его самоубийства, останавливается на записке Аристарха Доминиковича и решает отдать свой голос в пользу интеллигенции. По факту – ни Подсекальников, ни Лоханкин не являются интеллигентами, но, по авторскому замыслу, именно они становятся выразителями мыслей интеллигенции, декларируя их обществу. Лоханкин и Подсекальников – близнецы-братья, рожденные одной фантазией, выброшенные за борт советского корабля люди, на что указывают их «говорящие» фамилии: один – оставшийся у разбитого корыта-лохани, другой – подсеченный жизнью, срезанный, как стебель, или подсеченный и выдернутый из родной стихии, как рыба. Эти одинаковые герои и в произведениях прописаны одинаково: у них – общий социальный статус «мужей на иждивении», общий характер, одно и то же отношение к женам. Обо всем этом мы поговорим чуть позднее, а сейчас посмотрим на еще одну общую черту Лоханкина и Подсекальникова, которая выражается в необычном свойстве характера, – их возвышает в собственных глазах пафос страдания, и именно в этой плоскости они ставят себя в один ряд с известными личностями. Сперва отрывок о Лоханкине из «Золотого теленка»:

«Лоханкин же страдал открыто, величаво, он хлестал свое горе чайными стаканами, он упивался им. Великая скорбь давала ему возможность лишний раз  поразмыслить о значении русской интеллигенции, а равно о трагедии русского либерализма.
"А может быть, так надо, – думал он, – может быть, это искупление, и я выйду из него очищенным? Не такова ли судьба всех стоящих выше толпы людей с тонкой  конституцией? Галилей, Милюков, А. Ф. Кони».

Теперь отрывок из «Самоубийцы»:

«А р и с т а р х Д о м и н и к о в и ч. Вы Пожарский. Вы Минин, гражданин Подсекальников. Вы – титан. Разрешите прижать вас от имени русской интеллигенции. (Обнимает.) <…>
С е м е н  С е м е н о в и ч. Пострадаю. Пострадаю за всех. И прекрасные лошади в белых попонах. Обязательно пострадаю».

«Семен  Семенович надевает шляпу. Поднимает осколок разбитого зеркала.
Смотрится.
С е м е н  С е м е н о в и ч. А действительно что-то есть у Пожарского от меня. И у Минина есть. Но у Минина меньше, чем у Пожарского».

Подсекальников, так же как и Лоханкин, который «страдал открыто и величаво», возвышается в собственных глазах картиной великих почестей, каковые будут ему отданы, если он покончит с собой во имя интеллигенции:


«А р и с т а р х Д о м и н и к о в и ч. Выстрел ваш  он раздастся на всю Россию. Он разбудит уснувшую совесть страны. Он послужит сигналом для нашей общественности. Имя ваше прольется из уст в уста. Ваша смерть станет лучшею темой для диспутов. Ваш портрет поместят на страницах газет, и вы станете лозунгом, гражданин Подсекальников.


С е м е н  С е м е н о в и ч. До чего интересно, Аристарх Доминикович. Дальше.


Дальше. Еще, Аристарх Доминикович.
А р и с т а р х Д о м и н и к о в и ч. Вся российская интеллигенция соберется  у  вашего гроба, гражданин Подсекальников. Цвет страны понесет вас отсюда на улицу. Вас завалят венками, гражданин Подсекальников. Катафалк ваш утонет в цветах, и прекрасные лошади в белых попонах повезут вас на кладбище, гражданин Подсекальников».

Повторяет и даже продолжает мысль Аристарха Доминиковича другой герой – Остап Бендер, описывающий Воробьянинову картину своих возможных похорон в случае неблагоприятного столкновения с васюкинскими шахматистами. В полете фантазии Остап успеваеет вообразить даже надпись на собственном памятнике:

«И меня похоронят, Киса, пышно, с оркестром, с речами, и на памятнике моем будет высечено: "Здесь лежит известный теплотехник и истребитель Остап-Сулейман-Берта-Мария Бендер-бей, отец которого был турецко-подданный и умер, не оставив сыну своему Остап-Сулейману ни малейшего наследства. Мать покойного была графиней и жила нетрудовыми доходами».

Но ведь задолго до так и несостоявшихся похорон Подсекальникова и Бендера другой булгаковский герой так же красочно рисовал себе картину после смерти:

«Гордость переходила в мысль о том, что если его, Николку, убьют, то хоронить будут с музыкой. Очень просто: плывет по улице белый глазетовый гроб, и в гробу погибший в бою унтер офицер Турбин с благородным восковым лицом, и жаль, что крестов теперь не дают, а то непременно с крестом на груди и георгиевской лентой». («Белая гвардия»)

Таким же прекрасным после смерти, как и Николка Турбин, видит себя и Остап в воображаемом им милицейском протоколе в «12 стульях»:

«Труп второй принадлежит мужчине двадцати семи лет. Он любил и страдал. Он любил деньги и страдал от их недостатка. Голова его с высоким лбом, обрамленным иссиня-черными кудрями, обращена к солнцу. Его изящные ноги, сорок второй номер ботинок, направлены к северному сиянию. Тело облачено в незапятнанные белые одежды, на груди золотая арфа с инкрустацией из перламутра и ноты романса "Прощай, ты, Новая Деревня"».

Николка, Подсекальников и Бендер – несостоявшиеся покойники. В описании воображаемых ими картин собственных похорон присутствуют: «белые одежды» – в одном случае, «белый глазетовый гроб» – в другом, «прекрасные белые лошади» – в третьем; на груди у Бендера – арфа и ноты, у Николки на груди – крест и георгиевская лента. Николка «с благородным восковым лицом», о благородстве внешнего облика Бендера сказано следующее: «Голова его с высоким лбом» и «Тело облачено в незапятнанные белые одежды».

Различна лишь интонационная окраска: в «Белой гвардии» описание звучит трагично, а в «12 стульях» – комично. Так резвился автор на пике своей писательской карьеры, в то время, когда сборы давали и «Дни Турбиных», и «Зойкина квартира», и уже дописана пьеса «Бег», в августе 1927 совершился переезд в первую отдельную трехкомнатную квартиру и жена – Любовь Белозерская – начала мечтать об автомобиле...

А теперь посмотрим описание Бендером предполагаемого конца Паниковского в «Золотом теленке». Оно звучит уже зловеще и перекликается с настроением пьесы «Самоубийца»:

«А вы скоро умрете. И никто не напишет о вас в газете: "Еще один сгорел на работе". И на могиле не будет сидеть прекрасная вдова с персидскими глазами. И заплаканные дети не будут спрашивать: "Папа, папа, слышишь ли ты нас?"»

Герои неизбежно передают авторские настроения, даже если автор и не стремится к этому. Невозможно, находясь в депрессии, написать радостное произведение, неважно, музыкальное, беллетристическое или стихотворное. Так же невозможно, радуясь, написать похоронный марш. Ничего не выйдет. Настроение выступает первичным по отношению к замыслу создания.

Вернемся к пьесе «Самоубийца» и внимательно прочтем сцену, в которой Подсекальников (в предверии ухода из жизни) теряет чувство страха и решает позвонить в Кремль:

«С е м е н   С е м е н о в и ч. Я сейчас, дорогие това­рищи, в Кремль позвоню. Прямо в Кремль. Прямо в крас­ное сердце советской республики. Позвоню... и кого-нибудь там... изругаю по-матерному.
Что вы скажете? А? (Идет к автомату)
А р и с т а р х  Д о м и н и к о в и ч. Ради бога!
К л е о п а т р а  М а к с и м о в н а. Не надо, Семен Семенович.
О т е ц  Е л п и д и й. Что вы делаете?
М а р г а р и т а И в а н о в н а. Караул!
С е м е н   С е м е н о в и ч. Цыц! (Снимает трубку.) Все молчат, ког­да колосс разговаривает с колоссом. Дайте Кремль. Вы не бойтесь, не бойтесь, давайте, барышня. Ктой-то? Кремль? Говорит Подсекальников. Под-се-каль-ни-ков. Индивидуум. Ин-ди-ви-ду-ум. Позовите кого-нибудь самого главного. Нет у вас? Ну, тогда передайте ему от меня, что я Маркса про­чел и мне Маркс не понравился».

+++++++++++++++++ ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ ++++++++++++++



Tags: Булгаков, Литературоведение
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments