Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

роза красная морда большая

Леонид Андреев. Непридуманные рассказы о животных

Real Sories About Pets Cover Small
Непридуманные рассказы о животных
Автор: Леонид Андреев
Цена $ 5.21
 ePub (eReader)

Рассказы о поведении, психике и интеллекте домашних животных

Часто можно слышать от людей, что животным не свойственна рассудочная деятельность. В книге
приведено более полусотни рассказов из жизни собак и кошек, в которых доказывается обратное.




роза красная морда большая

Ещё один великий еврей - Флиер!

Елена Смирнова

                                                                          https://www.youtube.com/watch?v=_XxOz_eqFdk

Ко дню рождения Якова Флиера, легендарного пианисты XX века, "рыцаря романтики", большого вдохновенного музыканта. https://youtu.be/_XxOz_eqFdk Музыкальная Москва в конце 30-х годов буквально делилась на страстных поклонников Гилельса и Флиера, особенно после блестящей победы Флиера на Международном конкурсе в Вене в 1936 году , где Гилельс получил вторую премию, а потом они поменялись местами на Международном конкурсе им. Изаи в Брюсселе.
Чем же так импонировал всем молодой музыкант? Прежде всего неподдельной, редкостной горячностью переживания. Игра Флиера — это был страстный порыв, громогласная патетика, высокий драматизм музыкального переживания. " Как никто, умел он увлечь слушателей «нервной импульсивностью, остротой звука, мгновенно взмывающими, как бы пенящимися звуковыми волнами» /А. Альшванг/. Он буквально завораживал  мощью своего темперамента, с неукротимой и властной решимостью, подчиняя  своей исполнительской воле. И в тоже время его необычайная романтическая приподнятость приобретала особую силу воздействия в моменты, требующие от исполнителя наибольшего напряжения. Это уже пришло от его педагога и великолепного пианиста К.Игумнова, имя которого уже мало говорит современному поколению. Это было пространство высочайшей культуры, пространство свободы духа, где царил стиль великих романтиков. В классе Игумнова существовала преемственность в поколениях, начиная с Бетховена, Черни, Листа, Зилоти, который был уже учителем самого Игумнова.

Те, кто слушал молодого Флиера, большей частью музыканты, понимали, что он такая же вершина , как и В.Горовиц,  после которых трудно воспринимать других, даже самых выдающихся пианистов современности. Его гастроли имели оглушительный успех. Его вдохновенная романтическая манера исполнения отражалось и на его внешности романтика-аристократа. На его видеозаписях самых разных лет восхищают  красивые руки пианиста, в которых была необычайная сила изящества аристократа. Дома у него на рояле всегда лежал слепок руки Шопена. Яков Флиер - пианист мирового уровня  не был честолюбив, никогда не делал карьеру - он просто не придавал этому значения. Несмотря на  свою мировую известность, он ни в чём никогда не нёс себя как некий гений.
А затем неожиданно пришла беда. С конца 1945 года Флиер стал ощущать, что у него происходит что-то неладное с правой рукой. Заметно ослаб, потерял активность и ловкость один из пальцев. Врачи терялись в догадках, а руке тем временем становилось все хуже и хуже. Он освоил технику игры 9 пальцами. И как  вспоминали его ученики, в классе он играл великолепно. К 1948 году Флиер уже лишь от случая к случаю принимает участие в открытых концертах, да и то преимущественно в скромных камерно-ансамблевых вечерах. Он словно бы отходит в тень, теряется из виду любителей музыки... И только по прошествии 13 лет после операции в Японии он снова стал выступать в концертах по всему миру.

Очень многие современники отмечали его необыкновенное "фортепианное бельканто" (школа Игумнова) и владел этой техникой как никто. А сам иногда признавался, что обожает оперу. У него была уникальная коллекция грампластинок, которую он собирал по всему миру И эту любовь к опере пронес через всю жизнь, он говорил, что очень хотел научиться петь. Вынужденный сойти с подмостков концертной сцены на годы, он всецело посвятил себя преподаванию. Он был врождённым режиссёром, к нему приходили ученики, чтобы он "ставил" им произведение. Его советы отличались от стандартных:" Не дави на педаль" и прочее.  Раскрывая свою мысль, Флиер умел и любил находить красочные формы ее выражения. Его речь пересыпалась неожидаными и образными эпитетами, остроумными сравнениями, эффектными метафорами:«Здесь нужно двигаться, как сомнамбула...» (о музыке, преисполненной чувством отрешенности и оцепенения). «Играй, пожалуйста, в этом месте абсолютно пустыми пальцами» (об эпизоде, который должен быть исполнен leggierissimo). «Тут хотелось бы немного больше масла в мелодии, а то получается слишком социалистический реализм» (указание ученику, у которого суховато и блекло звучит кантилена). «Ощущение приблизительно таково, будто что-то вытряхивается из рукава» (по поводу аккордовой техники в одном из фрагментов «Мефисто-вальса» Листа). Или, наконец, многозначительное: «Не надо, чтобы все эмоции выплескивались наружу — оставь что-нибудь и внутри...» и всё сразу получалось. «...Главное,— говорил Яков Владимирович,— помочь студенту возможно точнее и глубже постичь то, что называют основным поэтическим замыслом (идеей) сочинения. Ибо только из многих постижений многих поэтических идей и складывается сам процесс формирования будущего музыканта».
И быстро добился успехов. Среди его учеников Б. Давидович, Л. Власенко, С. Алумян, В. Постникова, В. Камышов, М. Плетнев... Причем Флиеру было недостаточно, чтобы ученик понял автора в каком-то единичном и конкретном случае. Он требовал большего — понимания стиля во всех его основных закономерностях. «За шедевры фортепианной литературы позволительно браться, лишь хорошо освоив предварительно творческую манеру композитора, создавшего этот шедевр». Как художник, он в целом остался верен себе. При всем том в концертную жизнь 60-х годов пришел другой мастер, другой Флиер... "В процессе исполнения он как бы непрерывно воспламеняется, но умеет и сдерживать свой большой темперамент, подчиняя его всесторонне продуманному плану интерпретации...

Лучшие моменты его игры связаны с эмоциональной насыщенностью высказываний и патетической приподнятостью чувств. Благородством отличается звуковая сторона исполнения. При, казалось бы, беспредельной насыщенности отсутствуют ударность и сухость. По-прежнему чарует фортепианная кантилена". Говоря о своем подходе к романтической музыке, Флиер указывал: "Если есть у музыканта что-то за душой, если живо в нем непосредственное начало, то трезвая, даже „холодная голова" тут никогда не помешает. И теперь мне хочется сохранить в подходе к этим произведениям увлеченность, страстность, которые владели мной в молодые годы (не знаю, насколько это удается). Но в то же время я стремлюсь к более строгой упорядоченности, стройности..."

И, конечно, "старая любовь не ржавеет". Рахманинов - вечный спутник его артистической судьбы: "Почти вся музыка этого композитора, во всяком случае ее большая часть, прошла через мою творческую жизнь. И сейчас в моих программах, как симфонических, так и сольных, Рахманинов является одним из основных авторов. Без него я не представляю свою концертную деятельность... Я не устану играть его произведения, восторгаться его музыкой, которая будет жить вечно". И никого не удивило, что, отмечая свое 60-летие, Флиер включил в программу юбилейного вечера Первый и Третий концерты Рахманинова. "Тогда он вновь захватил слушателей искренностью чувств, пианистическим размахом, той силой духа, которая неизменно поддерживалась в нем неиссякаемой любовью к музыке". В видеоклипе звучит фрагмент "Утешения" Ференца Листа.


                                                                                 
роза красная морда большая

Лекция об Утёсове. В Одессе...

                    Дмитрий Быков: Шансон об Утесове

                                      https://sobesednik.ru/dmitriy-bykov/20210907-dmitrii-bykov-sanson-ob-utesove

                                                                              Текст был опубликован в ежемесячном издании "Собеседник+"

Почему Утесов? А что вы хотите, чтобы я говорил в Одессе, где живу этим августом? За кого вспоминает, за кем скучает Одесса, если не за королем советского шансона?

Я сижу с ноутом на балконе старого одесского дома, а напротив у меня караоке «Утесов». В городском саду Одессы ему стоит бронзовый памятник работы скульптора Токарева на бронзовой же скамейке, чтобы каждый мог с ним посидеть и зафоткаться. Там еще рядом стоял музыкальный автомат в виде телефонной будки, чтобы каждый мог поставить песню Утесова, но его разрушили вандалы. А что же, мы сами не помним песни Утесова и не можем их спеть, когда захочется, внутри себя, а то и вслух?

Дом в котором родился Утесов

Леонид Утесов, он же Лазарь Вайсбейн, чтобы он там так был здоров, как мы тут его помним, родился 10 марта (по-старому) 1895 года, на заре последнего царствования, и умер почти в тот же день, но по-новому, 9 марта 1982 года, на закате советской империи. 87 лет по меркам ХХ века, ой, это очень много. Жизнь его была пестрая, знал он славу и запрет, и чем больше был запрет, тем громче слава. Он создал самый известный советский музколлектив и снялся в первой советской музкомедии. Он спел самые знаменитые блатные и самые известные патриотические хиты своей эпохи. Он был праздник, вот что такое был Утесов, если вы хотите знать, и больше такого не будет, потому что исчезла сама культура советского праздника. Но оглядываться же никто не запретит.

Первое бегство

Утесов говорил о своем рождении: «Я уже тогда был джентльмен и уступил дорогу даме». Действительно, у него была сестра-близнец Перля, которую он пропустил вперед на 15 минут. С детства он был необычайно артистичен и наделен абсолютным слухом. Из знаменитого в Одессе частного коммерческого училища Файга был отчислен – причины точно не скажет никто, но, в общем, его совершенно не интересовала учеба. Интересовал его цирк, куда он постоянно бегал, и музыка (уроки игры на скрипке он брал с восьмилетнего возраста).

С женой Еленой и дочерью

На свои первые гастроли он поехал с бродячим цирком Бороданова в 1911 году – зазывал зрителей и подрабатывал гимнастом. Ой, тут были у него истории, у него всегда были истории. Они поехали в Тульчин, там у него случилось в легких воспаление, и он там чуть не женился на девушке Ане, в доме которой его положили. Никто же не знал, что ему только шестнадцать. Он выздоровел и сбежал в Одессу, якобы за родительским благословением, и у семьи так называемой невесты попросил на дорогу рупь семьдесят – у него совсем ничего не было. Прошли, как говорят в Одессе, годы. Они выступал в Киеве, в кафе позвал за свой стол красивую женщину. Она говорит: закажите мне ужин только на рупь семьдесят, это ваш долг. Нет, вы можете себе представить? Это была Аня, она пела теперь в кафе-шантане! Чи он это выдумал, чи не выдумал, но так рассказывал.

В Одессе он познакомился с молодым артистом Скавронским, они стали работать в паре. Скавронский познакомил его с антрепренером Шпиглером. О, вы не знаете, что такое Шпиглер! Живот у него был такой, что сначала входил этот живот, а уже потом, сильно погодя, Шпиглер. Видно было, что человек понимает за искусство. Он привлек Утесова к оперетте, где могли найти применение и его музыкальный дар, и драматическое дарование. В свои семнадцать он играл комических стариков, очень бойких.

Его сценическая карьера началась в Кременчуге, что вы хотите, это был влиятельный город! Там он впервые стал выступать под псевдонимом Утесов, потому что Вайсбейн – это не товар. А Утесов – это он придумал у моря, глядя на утес.

Ну ведь красиво же ж? Кроме того, у него оказался дар к сочинению комических куплетов: как вы щелкаете орехи, так он сочинял куплеты. И плюс у него был дар имитации – он мог пародировать мужчин, женщин, слона в зоопарке он мог пародировать! Он в театре умел всё. Скоро ему начали предоставлять площадки для целых вечеров в двух отделениях, уже он в Киеве показывал свои пародии – два на тогдашней эстраде были таких универсально одаренных молодых человека, один из Киева, второй из Одессы, один такой в маске Пьеро, такой Вертинский, второй комический, в канотье, – так это был наш. Ну, я не скажу за Утесова, что он был большой поэт, и песни его вся Россия не запела, как пела она Вертинского, – но зато Вертинский выступал всю жизнь с аккомпаниатором, а наш умел играть вообще на всем, такого не было инструмента, чтобы он не умел. На гитаре он в свое время подыгрывал даже еще в оркестре Ярчука-Кучеренко, с двенадцати лет, ну там скрипка, фортепиано – это само собой, и форте, и пьяно. Ему бы дали какое-нибудь укулеле – он и на нем бы изобразил.

В четырнадцатом году он женился на Лене по фамилии Голдина, по сценическому псевдониму Ленская: они стали выступать вместе. Она была его старше на два года, ну, кто вам считает. Скоро родилась у него дочь Эдит, Дита, которой суждено было спеть с отцом десятки знаменитых дуэтов, из которых самым долгоиграющим хитом оказалась песня про прекрасную маркизу.

Контекст

Тут надо, как говорят в Одессе, пояснить за контекст. Шо такое двадцатый век? Это время синкретизма. Это время, когда искусство выходит в жизнь, и образуется жизнетворчество; когда живопись шагает на тарелки – и получается дизайн. Когда ученый або критик выходит на эстраду – и получается Корней Чуковский, жанр лекции, в котором блистала вся тогдашняя литература. Уже всю Россию объездили они со своими лекциями. Это время, когда выходит на литературную арену футуризм – и получается скандал. Это время кино – синтеза всех искусств: драматического, изобразительного, музыкального. Ну и Утесов – типичный синтетический артист: он на эстраде умеет все и все делает. Он играет на всем, поет на разных языках, пародирует, читает с эстрады прозу, пишет стихи на злобу дня, и немудрено, что выступления его строятся на синтезе музыки и театра. Ему мало создавать музыкальный коллектив. Ему надо, чтобы это был коллектив театральный. Чтобы они не только себе играли, а каждый мог еще войти в роль.

Он в это время не один, потому что, помимо Вертинского, есть еще такой Юрий Морфесси, который, чтобы вы запомнили, первый начал с эстрады исполнять «Раскинулось море широко». И тоже он каждую свою песню подавал как драматическую миниатюру. Тогда же стала блистать Иза Кремер, роковая женщина с Одессы и жена редактора «Одесских новостей» Хейфеца. Она покоряла Питер и Москву, но что значительно больше – она покоряла Одессу, где ее шансонетки пели просто все. Тогда же Плевицкая – о, Плевицкая! Вы знаете Плевицкую? Она была любимая певица императора. Вы знаете императора? И тоже она на эстраде была в образе, тоже всегда каждую песню делала как роль. Эстрада одинаково влияла на Ахматову и Маяковского, эстетика вывесок и все такое, и личная жизнь человека искусства тоже стала нараспашку. Вот Утесов оттуда, там его корни, из этого же вырос потом Высоцкий, но уже пятьдесят лет спустя, потому что русский путь был искусственно прерван. И от этого Морфесси, Плевицкая, Вертинский и Кремер уехали. Вертинский вернулся, Кремер умерла накануне возвращения. А Утесов не уехал, он остался и получил за всех, но как-то уцелел.

Во время империалистической войны публика ломилась в залы как шумашетчая, чтобы как-то отвлечься от всего этого безумия. Накануне революции Утесов стал звезда всероссийского масштаба.

Одесский десант

Когда сначала в Петербурге, а потом в Москве случилась эта их революция, от которой будто бы исполнились мечты трудового человечества, – наш Ледя, как звали его друзья, уже был в Москве и выступал в кабаре жанре на Тверской с чтением серьезной прозы. Москва ему тогда не понравилась: холодный город, холодная публика... Не дождавшись конца гастролей, он сбежал в Одессу, и там ему жал руку, благодаря за доставленное удовольствие, кто? – Котовский! Котовский был, без преувеличения, самая колоритная фигура русской революции.

У каждого русского эстрадника был свой демон, влюбленный военный, покровительствовавший искусствам. У Вертинского это был Слащов, впоследствии Хлудов у Булгакова, вызывавший Вертинского в Ялте петь по ночам. У Плевицкой – Скоблин, который ее и погубил. У Утесова это был Котовский, который ночами после выступлений у него просиживал, повествуя о боевых подвигах. Котовский был одесский и бессарабский бандит, человек не без шику, опасный, которого Сталин убрал за год перед тем, как дотянуться уже и до Фрунзе, – иначе с чего бы дело об его убийстве было до сих пор засекречено и мотивы неясны, а обвиненный в этом убийстве Мейер Зайдер выпущен из заключения и тоже таинственно убит? Не нужны были товарищу Сталину настоящие герои, он сам хотел быть единоличный герой гражданской войны. Спросите в Одессе любого, вся Одесса это знала.

Музей-квартира Леонида Утёсова

Тут деликатный момент. Все одесситы по достижении творческой зрелости из Одессы уезжают в мировые столицы, чтобы потом всю жизнь писать об Одессе, скучать за Одессой и мечтать вернуться в Одессу на покой. Это пока ни у кого не получилось. Тоска по приморскому нашему городу – это такой жанр, такой, рискну сказать, национальный спорт. И Утесов уехал из Одессы в Москву в 1921 голодном году и здесь начал свою карьеру эстрадного сатирика в Театре революционной сатиры, которым руководил Давид Гутман – человек, кстати, подсказавший Вертинскому маску Пьеро.

В Москву тогда хлынули люди с юго-запада: киевлянин Булгаков, одесситы Бабель, Олеша, Катаев, Багрицкий, Ильф и Петров (тогда Файнзильберг и Катаев-младший), – в Москве делалось новое искусство и были деньги. Как относился Утесов к новой власти? Ну, в Одессе он с равным успехом пел и танцевал перед Добровольческой и Красной армией, и это, как замечал адмирал Колчак, общая участь всех артистов, журналистов и извозчиков. Но в принципе, несмотря на мелкобуржуазное происхождение, Утесов сочувствовал трудовому народу – все одесситы, пережив в городе несколько властей, склонились к большевикам. У одесситов врожденное чутье на жизненную силу, и у большевиков эта сила была, – вот почему молодая талантливая литературная и театральная поросль осталась в России и перебралась в Москву, где начала создавать культуру новой эпохи.

Для Одессы – в литературе, кинематографе, театре – что характерно? Две вещи: тотальная ирония (она, по словам Петрова, заменяла мировоззрение) и культ профессионализма: дело должно быть в руках, дело. Это пошло в русской прозе еще с Куприна. И отсюда же культ формы, меры, точности. Вот Утесов был Бабель в музыке. Каждая его вещь – законченная, виртуозно отработанная театральная миниатюра; звукозаписи не передают половины его очарования. Он прав был, говоря, что в Америке джаз был порождением негритянских оркестров, а в Одессе – клезмерских (традиционная народная музыка восточноевропейских евреев. – Ред.): каждый играет что хочет, а вместе гармония. Джаз действительно культура угнетенного меньшинства, которое ищет свободы хоть в музыке: джаз – то, что негры и евреи играли на свадьбах. И когда в Москве началась мода на джаз, Утесов создал свой театрализованный джазовый оркестр, который обеспечил ему славу и доход на всю жизнь и славу после.

Теа-джаз

Утесов был такой русский Чаплин: в театре он умел все, и не зря его шестичасовое ревю называлось «От трагедии до трапеции». Спортивный, легкий, первоклассный наездник, жонглер, гимнаст, что хотите, играет и поет, гигантскую роль учит за трое суток. В Москве и Ленинграде он стал эстрадной звездой, но, как всякий одессит, хотел большего. И в 1929 году он собрал свой джаз-оркестр, потому что знал главный одесский принцип: хорош тот коллектив, который собран из маргиналов, из тех, кому везде неуютно. Вот им вместе может быть ничего себе, и описан этот принцип, например, у Бабеля в последней его прозе – киноповести «Старая площадь, 4». Там про строительство дирижаблей, и собрались на это строительство невписавшиеся люди, во главе со старым большевиком, которому тоже в тридцатые годы неуютно. И вот он собрал таких воздухоплавателей, и все вместе они научились строить дирижабли, хотя у них была поначалу проблема – плохо работала связь головы с хвостом. Гениальный можно было бы снять фильм, но до сих пор почему-то ни у кого руки не дошли. Алло, Одесская киностудия!

И он собрал своих гениев, которые в других коллективах не приживались, и 8 марта в саду отдыха близ Аничкова дворца, что на Невском, они дали свой первый концерт. Базовой площадкой для утесовского оркестра стал московский мюзик-холл. Сегодняшнему человеку это название мало что говорит, а в тридцатые это был лучший зал Москвы, где показывались музыкальные ревю, оперетты и капустники.

И вот смотрите, какая удивительная вещь: мы вроде представляем себе тридцатые как монолитный соцреализм, ночной террор и всякая вещь. И такое представление, безусловно, имеет право быть.

Но Булгаков в «Мастере и Маргарите» точней всего воспроизвел атмосферу тридцатых, и ужасть, самая глубокая ужасть была в том, что все это время страна надрывно праздновала! Это было время ужасного веселья. Жить стало лучше, товарищи, жить стало веселей. Приказано было ликовать, и ликовали. Главным жанром в искусстве стала комедия (ну и триллер с разоблачением вредителей, но этого было меньше). Главной актрисой была Орлова, главным режиссером – Александров, главным музыкантом – Утесов.

Всё прямо пело. При этом Утесова много критиковали за тексты, потому что он как-то умудрялся петь не только советские песни или, допустим, народные, но также и блатные, и всякий городской романс, и одесские песни весьма дурного вкуса. Про него писали: музыка – да, таких не только у нас, но и на Западе практически нет. Но тексты – мещанские, надо работать. А пластинки между тем выходили, и они так дорого ценились, что в одной тоже комедии тридцатых герой-завхоз обещал за одно утесовское «Пока» достать три вагона леса! А в песне «Пока» ничего особенного – это переделка американского «Доброго утра», такой был хит двадцатых, и множество вообще песенок Утесова были переделками европейских и американских хитов. Например, «Когда утро рассыпает золото», который он пел с дочкой, или «Пароход», который пел весь его оркестр. «Ах, не солгали предчувствия мне, нет, мне глаза не солга-а-а-а-али!».

И он аж в тридцатые безнаказанно пел – и это выходило на пластинках! – «С одесского кичмана сбежали два уркана», и «Бублички», и советские переделки блатной классики, с новыми словами, но мелодии-то все знали! Парадокс в том, что политбюро очень все это любило. Есть воспоминания о том, что, когда вожди собирались в своем кругу, Жданов трень-бренькал на фортепьяно, а товарищ Сталин хриплым тенорком пел наипохабнейшие частушки. При этом лично Утесова Сталин не жаловал, что-то он в нем такое чувствовал, – но не запрещал. Однажды на кремлевском концерте его прямо попросили спеть что-то из блатного репертуара. Он отказался. Ему настоятельно повторили: просьба от Сталина. «Если это приказ, я спою». Ему подтвердили, и только тогда...

Кадр из фильма "Веселые ребята"

Вот насчет отношения Сталина к нему действительно все сложно. Тут мы даже отбросим одесский говорок. У Сталина, при всех его бесспорных пороках, было некоторое эстетическое чутье, позволявшее ему по крайней мере определять именно внешний облик сталинской эпохи – то, что Пастернак называл «стиль вампир». И эта стилистика была очень не чужда циничного юмора – в том числе одесского. Вождю очень нравилась дилогия о Бендере. Фадеев боялся издавать «Теленка» отдельной книгой – а нарком просвещения Бубнов потребовал разрешить, вряд ли по личной инициативе. Ильфу и Петрову многое прощалось, их в Штаты отправляли, к их советам по организации кинематографа прислушивались. Сталин тех времен был ироничен. Конечно, эта ирония не должна была касаться его самого, – и товарищ Качалов не вовремя прочитал на кремлевском банкете несколько басен товарища Эрдмана, и сценаристов «Веселых ребят» Эрдмана и Масса, ближайших друзей Утесова, взяли прямо на съемках. Но съемки продолжались, как ни в чем не бывало, и после выхода «Веселых ребят» Утесов стал главной звездой комедийного жанра – наряду с Орловой, которую Сталин обожал. Однажды, опять-таки на кремлевском приеме, он так и сказал товарищу Александрову: «Если вы когда-нибудь обидите товарища Орлову, мы вас па-авесим!» «За что?!» – комически удивился товарищ Александров. «За шею», – остроумно ответил главный друг советских комедиографов.

«Веселые ребята»

Вот тут надо несколько подробней про «Веселых ребят», потому что это музыкальное кино 1934 года задало стиль эпохи. Оно и сейчас неплохо смотрится. Сюжет – ну что вам сказать за сюжет, это обычный каркас для музыкальных номеров, сплошные кви про кво, с незамысловатой мыслью о том, что настоящее искусство делается народом, а не аристократами или интеллигентами из бывших; построено все так, чтобы дать Утесову и Орловой продемонстрировать максимум своих умений, ну и Александрову тоже – он все-таки был любимый ученик Эйзенштейна и очень умел монтаж аттракционов. Там есть упоительные сцены, когда, представьте себе, пастух приходит в гости в культурную дачу и начинает играть на дудочке, ну и все его животные приходят туда же и ведут себя совершенно как свиньи. Потом еще там потрясающая драка в оркестре, все мочат друг друга музыкальными инструментами, возникает невероятная какофония, – и вы не думайте, что это так несерьезно, из этого сорок лет спустя выросла «Репетиция оркестра» Феллини! Драка, музыка, эксцентрика – все, чтобы показать Чаплину, Китону и Ллойду (начальные титры, что они в картине не участвуют): мы тоже можем, мы лучше можем! Под названием «Москва смеется» картина обошла весь мир и всюду стяжала славу. А выросло все из шоу утесовского оркестра «Музыкальный магазин», которое посмотрел Александров – и понял: это то, это да.

И вот только представьте себе: Гражданская война с ее ужасами была совсем недавно, десять лет назад. Идут процессы над спецами, высылают «бывших», они все не столько распродают, сколько раздают. До большого террора четыре года. Коллективизация зверская. И они снимают музыкальную комедию, в которой Утесов поет: «Мы будем петь и смеяться, как дети, среди упорной борьбы и труда! Ведь мы такими родились на свете, что не сдаемся нигде и никогда!».

Действительно, тридцатые годы со всеми их ужасами были обернуты в сплошной праздник, и не зря последней премьерой Мейерхольда был «Маскарад». Как-то ужас входил естественной составляющей в эту бесконечную музыкальную комедию, и отсюда несколько истерическое веселье всех этих фильмов и утесовских театрализованных концертов, – это не имитируется, не воспроизводится. Ремейк «Веселых ребят», снятый в 2014 году, тоже, кстати, совсем не мирном, – вообще не получился, ни тебе нерва, ни юмора: отчасти потому, что фильм Александрова утверждал демократические ценности, это всегда хорошо, а теперь ими не пахнет, – а отчасти потому, что от Утесова исходит магнетизм и ужас, а это не имитируется. Он играет бесшабашное веселье, демонстрирует навыки гимнаста, скрипача, дирижера – и все время очень боится, и временами в кадр попадает его затравленный взгляд одесского босяка. Он знает, что его не любят. И все за «Веселых ребят» получили ордена, звания и автомобили, а главный артист и вдохновитель Утесов – фотоаппарат «ФЭД».

Аркадий Райкин, Леонид Утёсов, Симона Синьоре и Ив Монтан

Но хотя Сталин лично его недолюбливал, он его берег и предоставлял режим наибольшего благоприятствования. Книги о нем выходили (предисловие репрессированного Бабеля вырвали из готового сборника материалов о нем), фильмы-концерты он снимал, программы выпускал, все более идейные и почти без американских переделанных песен, все больше матросский фольклор, как в программе «Два корабля». Званий ему не давали, орденов, бывших вроде как индульгенцией, не получал он до сорок пятого – года своего пятидесятилетия. Но всенародная слава страховала его лучше наград, хотя Козина, например, она не спасла. Но Козин разве был такой народный артист? Козин был для эстетов, ценителей романса, а Утесов увязывал в одно блатняк, патриотизм и неунывающее веселье. Он был подлинный отец-основатель русского шансона.

Война и после

И все это кончилось.

Лебедев-Кумач, орденоносец и автор значительной части его репертуара, в октябре 1941 года, во время массовой эвакуации, просто сошел с ума. В доносах зафиксированы его истерические выкрики на вокзале: до чего Сталин довел страну! Его не тронули – как-никак автор «Священной войны», – он как-то пришел в себя, был военкором на флоте и даже дослужился до каперанга, но песен писать уже не мог. Так, ерунду какую-то вроде «Закаляйся».

Страшный и праздничный, грозовой и озоновый, бесчеловечный и приблатненный Советский Союз сталинского зенита в 1941 году кончился. Как выяснилось, он не умеет воевать. Летчики-рекордсмены не умеют нормально летать, воспеватели и славословы не умеют звать на борьбу, силовики лучше всего умеют бороться с собственным населением – что они и продолжали делать все четыре года войны, не останавливая машину репрессий даже в блокадном Ленинграде. Ольга Берггольц замечательно об этом написала – в дневниках, разумеется.

Выяснилось вдруг, что вся эта репрессивно-праздничная машина годится для непрерывной истерики, а для будничной и смертельно опасной работы – никак. Другие люди были востребованы и другие качества.

Вот отчего четыре военных года многим запомнились как глоток свободы. А многие враги народа оказались реабилитированы и возвращены в строй. Из сталинских любимцев в военное время оказался востребован один Симонов – и то не с репортажами, а с любовной лирикой. Лучшим военным журналистом оказался вечно сомнительный Эренбург, лучшими корреспондентами – Платонов и Гроссман. А нелюбимый Сталиным Утесов выезжал со своим коллективом на фронт и дал несколько сот концертов: одесская храбрость, граничащая с наглостью, никогда ему не изменяла.

Но вот Одесса никогда уже не стала прежней. Еврейского населения было в ней 30 процентов, а выжило – едва-едва 5. На фронте для еврея было безопаснее, чем в тылу. Румыны, контролирующие Одессу вместе с немцами, в конце октября 1941 года расстреляли и сожгли заживо 30.000 человек.

Вот я это пишу в Одессе, той самой, которая так и не стала прежней. После 2 мая 2014 года, кстати, тоже. Одесса – город, мало приспособленный для скорби. Веселье – хрупкая вещь, особенно драгоценная в невеселой Российской империи. После войны в России что-то надломилось навеки, и победа этой раны не исцелила. Последствия ее нас догоняют именно сейчас. Кстати, и кошмар позднего сталинизма – борьба с космополитами, тотальная цензура, закатывание в асфальт всего живого – тоже ведь последствия войны. Понятно, что никакой Утесов в этих условиях возможен не был, а ближайшего его друга Михоэлса вместе с его театром попросту уничтожили. До войны был маскарад, хоть и адский, а потом – сплошные арестантские роты, казарменные марши. Вся сатира обратилась на недавних западных союзников. Люди думали, что после войны выйдет им послабление, а им об этих надеждах и помнить запретили.

И вот что особенно интересно: главным народным шансонье стал в это время Бернес. Логично было бы, чтобы в рамках борьбы с космополитизмом это место заняли Нечаев или Бунчиков, тоже знаменитые, нет слов. Кстати, «Прасковью», знаменитую потом в исполнении Бернеса, впервые спел по радио Нечаев, после чего песню запретили на 15 лет. И не сказать, чтобы военные песни Утесова не становились хитами: «Мишка-одессит», «Барон фон дер Пшик» – все это распевалось, а «Брестская улица» даже попала в «Место встречи» на правах символа Победы. Но вот Шульженко с военными песнями воспринималась органично, а Утесов – нет. Он был весь – праздник, весь – мюзик-холл, весь – одесский кафешантан. И пока в советской власти оставалось хоть что-то от праздника – он ей годился. А в лице харьковчанки Шульженко и москвича Бернеса, ничуть не более русского, чем Утесов, вышла на эстраду будничная, пыльная, окопная Россия.

Есть запись – старый Утесов под рояль автора, Никиты Богословского, поет «Темную ночь», и хорошо поет: не такой у него был голос, чтобы портиться с годами. «Душой пою, а не голосом», – говаривал он. Но все его интонации – не те. Он артист, а для этой песни артист не нужен. В фильме «Два бойца» знаменитые «Шаланды», ставшие визитной карточкой Бернеса, поются в разбомбленном доме. И только там они по-настоящему звучат. В Бернесе вообще не было ничего от эстрадника. Немыслимо представить его во главе теа-джаза. И не пение у него, а речитатив. И о чем бы он ни пел – о дальних дорогах, о сибирских стройках, даже о тополях, высаженных в московском дворике, – всегда было чувство, что поет либо старый солдат на привале, либо старый зэк, который едет на родину. Таков был русский шансон 50–60-х годов. Утесов продолжал выступать, спел даже гимн родной Одессы – «Есть город, который я вижу во сне», и принимала его Одесса по-прежнему прекрасно, но это был не его город и не его публика. Самое великое искусство не переживет катастрофы, в которой три четверти его зрителей уничтожены, разбежались или переродились. И в советской власти 50-х годов уже не было бандитского шика: она старела вместе с Утесовым, теряла память и зубы. Утесов выступал до 1966 года. Дальше – доживал. А в 1969 году умер Бернес, и голосом советской власти стал Кобзон.

Это и был конец, которого тогда, увы, никто не заметил. Двадцать лет эта пластинка еще крутилась, но, по совести сказать, ее уже мало кто слушал.

Занавес

В 1962 году Утесов похоронил жену. По-настоящему на плаву его удерживала только она: широко известна легенда о том, как в середине 20-х он от нее уходил то ли к опереточной приме, то ли к исполнительнице цыганских романсов, это и неважно. Прима жила в холодной квартире, Утесов простужался – и жена ему прислала телегу дров. Он вернулся немедленно. Одесситы умеют ценить жест (и любят тепло).

Эдит Утесова была изгнана из отцовского оркестра распоряжением Минкульта, дабы не разводить семейственность. Отец посоветовал ей собрать свой маленький коллектив, и до конца 60-х она выступала, а потом ушла со сцены. В 1981 году она умерла от белокровия, Утесов пережил ее на два месяца.

Печальны были его последние годы: внуков не дождался (Эдит была замужем за режиссером-документалистом, детей у них не было); друзей юности почти не осталось: такой был век. Его оркестр без него просуществовал не более года. Утесов сочинял стихи, которых не печатал, давал интервью, которые потом переписывал в строго советском духе, писал мемуары, в которых обаяние его личности почти не ощутимо, и снимался в ностальгических телепрограммах. Любил и всячески поддерживал Высоцкого, в котором, разумеется, узнавал что-то свое: когда Высоцкий снимался в «Интервенции» (1968), он досконально изучил одесский шансон и сделал несколько блестящих стилизаций в его духе. Пугачеву Утесов тоже любил: настоящая бандитка, вполне в его вкусе.

Памятник Утёсову в Одессе

Некое подобие моды на него возникло в 90-е, когда бандитская эстетика опять ворвалась на сцену. Тогда переиздали его ранние записи, а вскоре сняли фильм про Мишку Япончика, где атмосфера той Одессы посильно воскрешена. Песню про город, который все мы видим во сне, Урсуляк включил в «Ликвидацию». Утесова на сцене там еле видно, но фонограмма звучит. Город Одесса теперь находится за границей и разрывается между неизбежной украинизацией и своей чисто русской литературной славой.

Всему конец, как написал одессит Катаев в повести 1969 года «Трава забвения».

Но ведь и в 1905 году был всему конец, нет? И в 1921-м? И в 1937-м? И в 1941-м уж точно. А как-то вот оно все выскакивает как черт из табакерки – циническое, бандитское, морское отношение к жизни, как-то протаскивает Одесса – как всегда контрабандой, ибо это ее профиль, – свою проклятую, вопреки всему, способность жить, свое беззаконное и неуместное счастье, свой запретный и бессмертный талант.

«И зазвучит дозволенным уютом утесовский мембранный хрипоток, И девушки неведомым маршрутом На Дальний устремятся на Восток, В центральном парке музыка взыграет, И вырастет на грядке резеда... Над кем, над чем там черный ворон грает? Неважно, не над нами, не беда».

Это стихи Нонны Слепаковой, которая на Утесове выросла и не могла его слушать: слишком многое он напоминал. А лучшее, что написано об Утесове – финал купринского «Гамбринуса», сочиненного, когда Утесову было 12. Там знаменитому скрипачу Сашке сломали в участке руку, так что играть в родном кабаке он больше не мог. Моряки и грузчики потупились, понимая, что «Гамбринусу конец, но Сашка махнул аккомпаниатору – Эйн, цвейн, дрей! – вынул из кармана свистульку и засвистал свой главный хит «Чабан».

Вот эту свистульку слышим мы все, когда поет Утесов.

Эйн, цвейн, дрей, товарищи и граждане, ангажируйте ваших дам!

роза красная морда большая

Обожаю идиш!

                                      Я очень плохо знаю идиш. Но с детства воспринимаю идиш, как красивую и любимую
                                      музыку. Могу сказать, что этот язык - самый мой любимый. У него очень вкусный запах...

                                                                      

роза красная морда большая

Рэп без смысла

У меня не совсем нормальные мозги: очень низкое качество ассоциативного мышления. Вернее сказать, моё ассоциативное мышление необычной природы. Любую сложную информацию, поступающую в мой мозг, я логически экстрагирую по непонятным мне законам и храню этот экстракт долгое время в непонятно каком виде. Определённая польза в этом есть: я могу сравнивать то, что психически нормальный человек сравнивать никак не может. Вот, например, долгое время меня мучил вопрос о том, что то, что делается в мире последнее время, я уже где-то видел. Можно было бы подумать, что существют какие-то сравнимые с настоящим исторические прецеденты, а историю я люблю, но я чувствовал, что сходство заключается в чём-то, мне очень знакомом. Перед сном я обычно что-то интенсивно обдумываю. Вчера я вспомнил об этой задачке, которую долгое время никак не мог разгадать, и вдруг понял, откуда у меня это ощущение чего-то очень знакомого.

На четвёртом курсе университета мне страшно надоело учиться и я по окончанию четвёртого курса устроился техником в Институт нефтехимических процессов АН Азербайджана в отдел вице-президента АН Азербайджана академика М.Ф. Нагиева. Через пару месяцев задолго до окончания университета я был удостоен звания и.о. младшего научного сотрудника. Год я в университете не появлялся. Сам не понимаю, как мне удавалось всё это. Вскоре мы переехали в новое здания и я стал работать в лаборатории ныне покойного академика Т.Н. Шахтахтинского. Это были два года моей очень счастливой жизни. Мне выделили половину большого лабораторного помещения и придали двух девушек и лаборанта Алика, который целыми днями, разговаривая вслух якобы с самим собой, дразнил аспиранта, сына знаменитого бакинского стоматологая, работавшего на второй половине помещения. Обстановка в лаборатории была очень семейной. Мои две очень толстые лаборантки не умели ничего делать, кроме того, что непрерывно заваривали прекрасный чай, я начал работать сразу в нескольких направлениях каталитической химии, количество спирта было неограниченным, количество друзей было тоже неограниченным...

Я в двадцать с копейками был активным и не в меру талантливым. Сейчас то, что мне удавалось, вспоминаю с завистью. Почти ничего не смогу повторить из того, что мог демонстрировать шестьдесят с лишним лет назад. Одним из необычных номеров было то, что можно было бы назвать рэпом без смысла. Я становился на стул и в течение часа говорил набор фраз из русских слов, абсолютно лишенный какого-либо смысла. На мои выступления раза два в неделю собирались любители моего специфического искусства. Пока я говорил очень быстро всю эту бессмысленную труху, на лицах моих слушателей было написано чувство крайнего восторга. Если бы я этот восторг не лицезрел, то я бы сразу прекратил своё выступление. Но при всех моих выступлениях обязательно присутствовали поклонники моего искусства. Там были химики, математики, технологи. Ничего похожего на номера, с которыми я выступал в те времена, я сейчас повторить бы не смог. И не только сейчас, а даже через десяток лет, прошедших после описываемых событий. И что меня тогда поражало и озадачивало - я не понимал, как эти люди могли приходить на мои выступления. Я не понимал, как можно было слушать всю эту муру даже не час, а хотя бы минуту. Интересное самое в том, что выступая, я занимался обдумыванием каких-то конкретных, обычно научных проблем. Я давно подозреваю, что у меня от рождения несколько мозгов.

Я не берусь объяснить детальнее, но у меня вчера проклюнулсь жесткая корреляция между тем, что делается сегодня в мире, и моими выступлениями в стиле "рэп без смысла"! Для меня абсолютно диким выглядит тот факт, что осёл Бидон имеет аж 39% одобрения, я не минус ноль...

роза красная морда большая

Очень трогательный рассказ

Примерно за три года до смерти Натан Штраус узнал, что в песчаных дюнах к северу от Тель-Авива собираются заложить новый город. Штраус взял на себя финансирование проекта. В его честь город назвали Нетанией...

Дальше: https://isralove.org/load/2-1-0-333?utm_source=email


роза красная морда большая

Ушёл из жизни блестящий человек - Игорь Ойстрах


Ушел из жизни выдающийся скрипач и педагог Игорь Ойстрах

https://www.classicalmusicnews.ru/news/igor-oistrakh-passed/?fbclid=IwAR2tITBwoFA_c-xnkIfTDA-Mod3xIY243InKQHOpck_HlsOAuC8Igow_ygU

Игорь Ойстрах
Игорь Ойстрах

14 августа 2021 в Москве на 92-м году жизни после тяжелой болезни скончался выдающийся скрипач и педагог, Народный артист СССР Игорь Давидович Ойстрах.

Скрипач, альтист, дирижер и педагог, Народный артист СССР Игорь Давидович Ойстрах родился 27 апреля 1931 г. в Одессе в семье выдающегося скрипача Давида Федоровича Ойстраха.

С раннего детства Игорь начал заниматься музыкой; в шесть лет он уже играл на скрипке, а через два года перешел на фортепиано. Когда началась война, Игорь с матерью был эвакуирован в Свердловск (ныне Екатеринбург). Отец оставался в Москве всю войну, работал на радио, выступал в воинских частях, в осаждённом Ленинграде (ныне Санкт-Петербург), но по возможности приезжал в Свердловск с концертами.

В эвакуации Игорь вновь вернулся к скрипке, начав заниматься с одним из выдающихся педагогов Советского Союза ‑ профессором Петром Столярским.

В марте 1943 г. семья возвратилась в Москву, где Игорь поступил в Центральную музыкальную школу (ЦМШ), которую окончил в 1949 г. с отличием. Он часто выступал на концертах учеников ЦМШ в Малом зале Консерватории.

В 1947 г. состоялось его первое официальное концертное выступление на сцене зала Дома учёных, где он со своим отцом Давидом Ойстрахом в сопровождении оркестра сыграл Двойной концерт Баха. Позже Игорь продолжал выступать со своим отцом в Москве, Амстердаме, Будапеште, Лондоне, Париже, Нью-Йорке. Их совместная творческая работа продолжалась до кончины Давида Ойстраха в 1974 г.

С 1949 по 1955 г. Игорь Ойстрах учился в Московской консерватории по классу скрипки у отца, который сыграл огромную роль в его творческом становлении, в 1958 г. окончил под его руководством аспирантуру, после чего был принят в штат Московской консерватории.

Уже в годы обучения в Московской консерватории он вел обширную концертную деятельность.

В 1949 г. он завоевал Первую премию на Международном конкурсе скрипачей Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Будапеште. В 1952 г. на Международном конкурсе скрипачей имени Венявского в Познани ему также была присуждена Первая премия.

Игорь Ойстрах с неизменным успехом выступал в Советском Союзе и за его пределами. Его дебют на Западе состоялся в Лондоне, в Королевском Альберт Холле.

Затем последовали гастроли в США, Европе (Австрия, Дания, Франция, Великобритания, ГДР, Чехословакия), Канаде, Южной Америке, Японии и Австралии. Он выступал в дуэте со своим отцом, а также с оркестром под его управлением, сделав множество совместных записей, также неоднократно он выступал с Иегуди Менухиным и с известными оркестрами мира под управлением таких дирижеров, как Отто Клемперер, Герберт фон Караян, Юджин Орманди, Карло Мария Джулини, Георг Шолти, Лорин Мазель, Зубин Мета, Сейджи Озава, Геннадий Рождественский и др.

С 1958 г. Игорь Ойстрах был солистом Московской государственной филармонии. В 1965 г. стал преподавателем Московской консерватории.

В 1968 г. Игорь Ойстрах сам впервые встал за дирижерский пульт. Он дирижировал ансамблем солистов оркестра Московской филармонии.

За границей его дирижерский дебют состоялся в Копенгагене в феврале 1968 г. В дальнейшем он выступал с симфоническими оркестрами Московской филармонии, Ленинградской филармонии, оркестрами Лондона, Берлина, Вены, Брюсселя.

Со своей женой пианисткой Наталией Зерцаловой Игорь Ойстрах исполнил и записал полные собрания сонат Бетховена и Моцарта.

Игорь Ойстрах являлся почетным членом общества Людвига ван Бетховена в Бонне, общества Венявского в Познани и общества Эжена Изаи в Брюсселе. Президентом общества Сезара Франка в Льеже (1990), почетным профессором Музыкального королевского колледжа в Лондоне (1990), профессором Моцартовского общества в Вене (1981).

Он также являлся членом жюри самых престижных скрипичных конкурсов, среди которых Международный конкурс имени П. И. Чайковского, конкурс имени Королевы Елизаветы, Международный конкурс скрипачей имени Генрика Венявского, Московский Международный конкурс скрипачей им. Давида Ойстраха.

C 1996 по 2010 г. Игорь Ойстрах преподавал в Королевской консерватории в Брюсселе.

В 1968 г. он был удостоен звания Заслуженного артиста РСФСР, в 1989 г. – Народного артиста СССР.

В 1960 г. Игорь Ойстрах женился на пианистке Наталии Зерцаловой, ученице выдающегося советского пианиста Якова Флиэра, и более 50 лет он выступал как солист в ансамбле со своей женой. За запись всех Сонат для скрипки и фортепиано Моцарта их дуэт награжден премией Венского общества Weiner Flotenuhr. Оба они почётные члены обществ Мендельсона и Шумана в Лейпциге.

Творческие традиции семьи Ойстрахов продолжает сын Игоря – Валерий, победитель многих скрипичных конкурсов, профессор Королевской консерватории в Брюсселе.

Игорь Ойстрах со своей женой и сыном жили и работали в Бельгии, в Брюсселе. В последнее время Игорь Ойстрах жил в Москве.

роза красная морда большая

Имре Кальмана я боготворю с детства

Имре Кальман. Штрихи к портрету

В нем уживались два композитора, творчески не похожих друг на друга – Эммерлих Кальман и Имре Кальман. Эммерлих сочинял фортепианные пьесы, скерцо, симфонию, и к «легкомысленному» жанру оперетты относился с презрением.
Однажды к нему обратились с оскорбительным предложением сочинить незатейливую песенку для нового кабаре со странным названием “Бонбоньерка”. Как?! Ему – серьезному композитору, для какой-то “Бонбоньерки”?! Унизиться до шлягера?! И он унизился, но ему было так стыдно, что счел необходимым спрятаться за псевдоним. Но случилось невероятное –вдруг весь Будапешт запел его песенку. Это было потрясением. Он написал еще одну, и она, к удивлению автора, затмила популярность первой. И тогда во второй раз родился композитор. Имя его – Имре Кальман!
             
Кальман был скучным, замкнутым, невеселым, порой угрюмым человеком. Он не любил танцевать, и во время балов, проходивших в его доме, частенько посиживал на кухне со своим другом Эрихом-Мария Ремарком. Часто довольствовался обществом своих такс (в доме их было несколько) и созерцанием своей коллекции часов. При нем всегда были часы – в жилетном кармашке, в портмоне, на руке и в кармане пиджака.
Как вы думаете, что он хранил в верхнем ящике своего письменного стола? Огрызки карандашей, которыми композитор написал свои оперетты. Был очень суеверен. По пятницам и 13 числа каждого месяца умирал от страха. А что с ним происходило, когда 13 число выпадало на пятницу, трудно передать.
Он был трижды женат. Первая жена была старше его на десять лет, вторая – младше на тридцать, зато на ней он был женат дважды.

  Однажды он сидел в кафе, в котором обычно пировали артисты, и пил пиво. В сопровождении элегантных молодых людей вошла стройная красивая женщина. Она здесь знала всех, но вдруг увидела скромного, сидевшего за столиком в дальнем углу, незнакомого мужчину. Не дожидаясь, когда их познакомят, подошла и назвала себя:
-  Паула Дворжак.
Он встал.
-  Имре Кальман.
-  У вас мания величия? - она засмеялась шутке этого невысокого полноватого мужчины. - Сегодня, если быть, то быть Имре Кальманом. Не правда ли?
-  Конечно. Тем более, что для меня это не составляет труда.
-  Вы актер?
-  Нет, композитор.
-  Ну, будет вам! Итак – Паула Дворжак, - снова представилась она.
-  Имре Кальман, - поклонился незнакомец. - Надеюсь, что это не самое большое ваше разочарование.
Эта обаятельная и умная женщина была старше его на десять лет, но они стали мужем и женой. И были счастливы. Лишь ее смерть разлучила их.
Как-то Вера, вторая жена Кальмана, спросила:
-  Ты часто вспоминаешь Паулу?
-  Нет, - ответил Имре, - я просто никогда ее не забываю...

Паула частенько задумывалась над удивительными чертами характера своего мужа и не могла объяснить их для себя. Но однажды догадалась, и в правильности своей догадки убеждалась все больше и больше. Неуверенность в своем будущем и постоянное ожидание несчастий, которые могут вдруг обрушиться на него и его семью, Кальман унаследовал от гонимых отовсюду своих предков. А его скупость в жизни и безумная щедрость в музыке, где он дарит людям радость и наслаждение! А недоверчивое отношение к своим успехам и восхищение зрителей на каждом спектакле! А острое, почти физическое ощущение зыбкости всего того, что он имеет, которое в любой момент может рассыпаться и превратиться в прах! Да, конечно, ей было известно происхождение Имре. И хоть он впитал в себя венгерскую культуру, в нем легко узнаются национальные черты народа, родившего его. Он потрясающе талантлив, и поражает удивительной легкостью музыкального мышления. Из грусти и тоски безудержно вырастают искреннее веселье, юмор и смех, свойственные миру еврейских местечек, когда они примеряют роскошные одеяния Мечты. Его угнетал гадюшник венских антисемитов. Вдруг они вспомнили и опубликовали давнишний пасквиль Рихарда Вагнера на Феликса Мендельсона под названием «Евреи в музыке», а в небольшом комментарии к нему были прозрачные намеки на Легара и Кальмана. Заголовки статей в венских газетах того времени такие: «Ограничить деятельность евреев», «Во всем виноваты евреи!», «Австрия погибнет от засилья евреев». И Австрия перестала быть Австрией: она стала немецкой провинцией «Остмарк». Значимость Кальмана как композитора была такой, что даже фашисты не решились его убить. Только лично Гитлер мог причислить неарийца к арийской расе. Кальману было присвоено звание почетного арийца, которое давало возможность не разделить ему участь австрийских евреев. Он отказался от этого звания и покинул страну.

Принцы от рождения – они наследуют почитание, власть и богатство. Есть принцы по уму и таланту – они, не имея титулов, своим трудом добывают все это в сердцах и душах людей. Паула  считала, что в Вене живут два императора: Франц-Иосиф, власть которого распространялась на всю Австро-Венгрию, и Имре Кальман, власть которого над сердцами людей не знала границ.  Его музыка приносила людям радость. Поэтому она звучала в блокадном Ленинграде. Поэтому еще в 1944 году, во время войны, вышел  на экраны страны знаменитый кинофильм «Сильва». Среди нищеты и убогости послевоенной жизни в души людей входил недосягаемый светлый мир. В нем были красивые женщины, музыка, счастье, достаток, любовь и мир, который наполнен блеском беззаботной жизни.

Эту арию я впервые услышал в старом, убогом дворе на Глубочицкой улице. Одноэтажный, несуразный, длинный, как барак дом, стоял под самой горой. Был жаркий день. В узком пространстве между домом и горой в тени на стуле сидел пожилой, полуголый мужчина с подкрашенными старостью редкими волосами на голове, груди, спине и пел. Пел самозабвенно, закрыв глаза, наслаждаясь. Я и сейчас вижу отца моего друга, низкорослого, толстенького – удивительно похожего на Имре Кальмана. «О, баядера!» – пел он об ушедшей любви, об ушедшей Мечте. Какой же огромной силой таланта нужно было обладать, чтобы старый киевский еврей, потерявший на войне родных и близких, в голодном 1947 году пел о баядере!
Велик Кальман! Велик!..
роза красная морда большая

Что наша жизнь?! Уклонение от летящих в нас кусков дерьма!


Когда смелость в груди нарастает волной…

https://isralike.org/2020/06/11/%D0%BA%D0%BE%D0%B3%D0%B4%D0%B0-%D1%81%D0%BC%D0%B5%D0%BB%D0%BE%D1%81%D1%82%D1%8C-%D0%B2-%D0%B3%D1%80%D1%83%D0%B4%D0%B8-%D0%BD%D0%B0%D1%80%D0%B0%D1%81%D1%82%D0%B0%D0%B5%D1%82-%D0%B2%D0%BE%D0%BB%D0%BD/

О том, как в Минске исполняли 13-ю симфонию Шостаковича

Евтушенко позвонил сам Дмитрий Дмитриевич Шостакович и попросил разрешение написать на его поэму музыку. Так родилась 13-я симфония великого мастера. Очень необычное произведение для баса, хора басов и оркестра.

А дальше симфонию надо было исполнять. А вот с этим у Шостаковича сразу возникли проблемы: многие большие музыканты отказывались под разными предлогами исполнять 13-ю симфонию. Например, выдающийся дирижер Евгений Мравинский послушно сказался больным. Или бас Гмыря, который открыто сказал, что не будет петь произведение на «эти слова Евтушенко». Все это происходило на волне травли поэмы Евтушенко, когда и Хрущев решил высказаться, что, мол, еврейского вопроса у нас нет и не нужно его поднимать.

Тем не менее, 18 декабря 1962 года с грандиозным успехом прошла премьера симфонии в Москве. Дирижировал знаменитый Кирилл Кондрашин, партию баса спел Виталий Громадский. Очередь за билетами растянулась на несколько кварталов. Властям не слишком понравился успех «еврейской симфонии», примерно так же, как Сталину в свое время крайне не понравился успех Голды Меир у московских евреев. Был негласный указ, дескать, попремьерничали – и хватит.

Но был на том концерте ученик Кондрашина – молодой дирижер Виталий Катаев. Он как раз в это время был назначен главным дирижером Государственного симфонического оркестра Белоруссии. Он был настолько потрясен этой вещью, что решил исполнить ее в Минске. И тоже в этот момент стал на путь праведников, так же как и Евтушенко, и Косолапов (Шостаковича исключаем из этого списка: он праведником был с самого начала). Чтобы сыграть партитуру нужны ноты. Но когда Катаев пришел в библиотеку Союза композиторов, вместе партитуры и оркестровых партий ему выдали только… клавир:

«Выдавать оркестровые партии и партитуру пока запрещено», — услышал он.

Но Катаев не отступил. Используя разнообразные связи, он добыл желанные ноты.

Катаев и его единомышленники хитро решили, что билеты на 13-ю симфонию будут продаваться только абонементом. Ведь, если какой-нибудь чиновник решил бы отменить концерт, отменять нужно было бы весь абонемент,а это пахло скандалом. В какой-то момент и на Евтушенко с Шостаковичем было оказано сильное давление, чтобы некоторые строчки поэмы для концерта были изменены. Евтушенко и Шостакович решили пойти по принципу ящерицы: потерять хвост, но не жизнь. Евтушенко, скрипя сердце, изменил:

Оригинал:

Мне кажется, сейчас я иудей —
вот я бреду по Древнему Египту.
А вот я на кресте распятый гибну
и до сих пор на мне следы гвоздей!

Новый текст:

Я тут стою, как будто у криницы,
дающей веру в наше братство мне.
Здесь русские лежат и украинцы,
с евреями лежат в одной земле.

или:

И сам я как сплошной беззвучный крик
над тысячами тысяч убиенных,
я каждый здесь расстрелянный старик,
я каждый здесь расстрелянный ребенок.

Новый текст:

Я думаю о подвиге России,
фашизму преградившей путь собой,
до самой наикрохотной росинки
мне близкой всею сутью и судьбой.

Катаев тем временем стал репетировать, но лучший в регионе – Белорусский государственный хор отказался от исполнения, боясь навлечь гнев начальства. Катаеву помогла руководитель Хора Белорусского радио Анна Зеленкова, которая во время блокады Ленинграда фугаски на крышах тушила, и дело двинулось. Неожиданно стали приходить певцы из других хоров и буквально упрашивали их взять в дело. Басов скопилось так много, что когда Шостакович увидел всех на генеральной репетиции, то потерял дар речи – на сцене стояла плотная толпа артистов хора.

За 10 дней до премьер струсил главный бас – Громадский. Он отказался от выступления, мотивируя это другими концертами – будто бы заранее не знал. Но Катаев не сдался и тут. Дело в том, что у Громадского в Москве был дублер – прямо как Титов у Гагарина. Это был бас Аскольд Беседин, он знал наизусть партию, и Катаев, несмотря на близость концерта, все отложил и понесся в Москву его разыскивать.

«Тогда у Беседина не было постоянного адреса в Москве, поэтому мне дали несколько адресов и один телефон, где предположительно он мог появиться, — вспоминал Катаев. — Имея в распоряжении всего один день, от поезда до поезда, я объездил на такси все адреса, звонил по телефону, но нигде Беседина не застал. Везде я оставлял свой минский телефон и записку: «При любых обстоятельствах прошу принять участие в исполнении 13-й симфонии в Минске!»

Вернувшись расстроенный рано утром в Минск, я успел лишь войти в квартиру, как раздался междугородный звонок. Звонил Аскольд Беседин: «Я готов… Я могу… отменил все концерты. Когда мне быть в Минске?» Когда мы встретились на перроне, он задал мне сразу один вопрос: «Какой поем текст?» — «Конечно, первый!».

Думаете, это все? Ничуть не бывало. За пару дней до премьеры в Минске от Катаева категорически потребовали вернуть ноты. И тогда! Все музыканты оркестра вызвались за ночь переписать каждый свою партию, что и сделали!

Накануне концерта руководителя Филармонии Паливоду вызвали в ЦК:

«Кто разрешил играть эту музыку?!»- «Так вы же наши планы утверждали», – прикидываюсь я. «Отменяйте концерты!» – «Но все билеты проданы!» «Скажите: дирижер заболел», – предлагает чиновник.– «Но мы пригласили Шостаковича, и уже получена телеграмма: «Приезжаю с женой». — «Тогда хотя бы организуем в прессе критические статьи»,- сдался чиновник. Вот такая была обстановка накануне премьеры.

«Сказать, что А.Беседин пел прекрасно, — значит, ничего не сказать, — продолжает вспоминать Катаев. — Он был героем, пережившим драматические коллизии симфонии, от его имени он излагал текст и пел музыку:

Умирают в России страхи,
словно призраки прежних лет…
…Я их помню во власти и силе
при дворе торжествующей лжи

Когда закончилась симфония (а пятая часть заканчивается, постепенно затихая), в зале наступила напряженная тишина. Публика замерла в осознании истинности представленных в симфонии драматических сцен и острейших общественных идей. Потом зал взорвался аплодисментами, публика стоя скандировала, приветствуя Шостаковича, поднимавшегося на сцену».

На следующий день состоялся еще один концерт, а третий, внеабонементый «товарищи» все же отменили. Итак хористам-добровольцам заплатили только за один. Зеленкова вспоминала, что обычно «лабухи» сражаются за каждый рубль, а тут все как один сказали: «Что мы – не люди? Споем бесплатно!»

Публика расходилась с концертов, как будто на них просыпалась манна небесная. Вместе с тем и не без опасений: «Я поймала себя на мысли, что сейчас и авторов, и исполнителей, и слушателей посадят в воронки и повезут из Консерватории на Лубянку», — вспоминала А. Баранович-Поливанова впечатление еще от премьеры 13й симфонии в Москве.

Вадим Малев